Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 120)

Среди близких друзей моего отца был знаменитый шотландский поэт Аллан Рамзей[648], о котором, как я помню, он много рассказывал. Несколько лет назад в литературных кругах распространилось мнение, будто он не является автором «Нежного пастушка». Мой отец всегда встречал эти высказывания с раздражением. Полагаю, что он сам видел поэму в подлиннике. Он говаривал, что исправления, предложенные друзьями Аллана, Вильямом Гамильтоном из Гильбертфильда и сэром Уильямом Беннетом – один из которых подозревался в подлинном авторстве, – были незначительны и относились главным образом к форме или аранжировке драмы.

В качестве доказательства его великой способности к сочинительству мой отец упоминал, как я слышал, что послание Рамзея к г-ну Сомервиллу[649], автору «Охоты», было написано, когда он сидел рядом с ним и за очень короткое время. Кроме того обстоятельства, что это стихотворение написано «по подсказке», оно едва ли содержит другие достоинства, будучи одним из худших сочинений Аллана, но любопытная история, связанная с ним, достойна быть увековеченной. Уильям Сомервилл (поэт) решил, что связан клановым родством с лордом Сомервиллом, и, хотя никакой связи между семьями не прослеживается в более позднее, чем норманнское завоевание, время, это дало некоторое основание претендовать на наследование[650]. Унаследование поэтом титула лорда, по статусу закрепленного за его имением в Глостершире, было уже решенным вопросом. В этих обстоятельствах Аллана Рамзея, который, как известно, переписывался с господином Сомервиллом, попросили возвестить о рождении старшего сына и наследника лорда Сомервилла в форме поэтического послания; и стихотворение было написано по этой просьбе. Впоследствии оно стало важным свидетельством в юридическом вопросе, в котором были затронуты значительные интересы сторон. Когда мальчик, о рождении коего было так возвещено и который стал четырнадцатым лордом Сомервиллем, умер в 1765 г., дети его матери от первого брака стали претендовать на часть его собственного имущества, в соответствии с законом Англии, утверждая, что его титул лорда следует рассматривать как английский, а не как шотландский, и место его рождения рассматривалось как материальное доказательство для установления факта при споре. Однако никакого свидетельства о рождении не сохранилось ни в приходской книге, ни в семейной Библии, что противоречило семейной традиции…

Смерть моего отца горько опечалила меня. Его привязанность ко мне, сожаление, что я был лишен преимущества и радости разделять его общество; разочарование от каникул, на которых я надеялся увидеть отца, вернувшись из колледжа, с досадою наполняло все мои мысли во время визита, который я нанес в Хейвик в связи с похоронами, и в течение долгого времени после этого. В конце сессии 1757 г. я в последний раз вернулся в дом, все еще занимаемый сестрами. Наше одинокое положение и скудные средства к существованию с бесконечными напоминаниями о нашем недавнем горе, контрастируя с общительностью, веселостью и теми чертами, которые делали место нашего проживания столь дорогим для нас, превратили то лето в самый мрачный период моей прошедшей жизни. В ноябре мы с сестрами переехали в Эдинбург, как в наиболее удобное место для продолжения моего образования. Мисс Колвилл, кузина моей матери, предоставила нам бесплатно дом вблизи Невербоу Порта. В наших обстоятельствах требовалась жесткая экономия. <…>

В доме господина Дэвидсона, книгопродавца, который отошел от дел, скопив огромное состояние, я был впервые представлен Натаниэлю Дэвидсону, который на несколько лет стал моим самым близким другом в Эдинбурге. Впоследствии он стал секретарем Уортли Монтегю, с которым посетил Большой Каир и Константинополь и сопровождал караван из Каира в Мекку через аравийскую пустыню[651]. По возвращении в Европу он был назначен консулом в Ницце, потом в Алжире, в обоих местах он жил в течение нескольких лет. Он собирался опубликовать отчет о своих путешествиях, который стал бы ценным вкладом в литературу. Однако он был вынужден отказаться от этой идеи вследствие утраты рисунков и незначительности гонорара, предложенного книгопродавцами, который он считал несопоставимым со временем и трудом, затраченными на написание работы. Письма, полученные мной от консула Дэвидсона, полны доброго юмора, любопытных сообщений, равно как и выражения постоянной привязанности. Мне посчастливилось встречаться с ним в Лондоне, так часто, как я бывал там, и, когда он посещал своих друзей в Элнвике, мы всегда умудрялись провести несколько дней вместе в доме старшего брата, доктора Дэвидсона, и в доме в Йедбурге. К числу приятнейших часов моей жизни относятся те, что я провел в компании Натаниэля Дэвидсона. Его вежливые манеры, живость, близкое знакомство с иностранными обычаями и традициями и запас забавных анекдотов об эпизодах его путешествий всегда делали беседу с консулом Дэвидсоном привлекательной для его друзей.

В это время я получил разрешение на деятельность проповедника, и теология стала моим главным занятием. Из круга моего чтения, я думаю, не выпало ни одной книги, трактующей вопросы естественной веры и Откровения. Из всех работ, однако, думаю, что я больше всего получил от «Аналогий» Батлера, так как они укрепили мое понимание, рассеяли мои сомнения и дали мне твердые правила и соответствующую духовную опору для постижения истины.

В первый год моего обучения на кафедре богословия я стал исповедником. Я обычно прислуживал в церкви Богоматери Йестерской, но так как мисс Колвилл принадлежало место в новой францисканской церкви, куда ее сопровождали мои сестры, мне представился особо удобный повод помочь моим родственникам по такому торжественному поводу. Приятные впечатления, которые я испытал от первого исполнения долга, часто приходили мне на память с того времени и заставили меня устыдиться сравнительной холодности и равнодушия, проистекающих из знания и возраста, хотя уверен, что эти обязанности и теплота тех ранних непосредственных впечатлений никогда не сотрутся из моей памяти.

Господин Бургес, женатый на старшей дочери лорда Сомервилла, ушел в отставку после военной службы, был назначен комиссаром по акцизам в Шотландии и приехал в Сомервилл Хауз с женой и двумя детьми летом 1759 г. Будучи частым гостем в Сомервилл Хауз, я снискал его доброе расположение и он сделал мне предложение стать наставником его сына. Это предложение встретило одобрение лорда Сомервилля и всей его семьи. Я планировал исполнять трудоемкую работу наставника, но уже отверг несколько предложений, сделанных мне, так как они не соответствовали моим ожиданиям. Моя привязанность к семье лорда, дружелюбный нрав г-на Бургеса, лестное соображение получить более высокое положение, чем пост платного учителя, признание и рассматривание меня родственником семьи – всё это заставило меня оценить это событие как наиболее желательное, что может только произойти в моем возрасте и при моих обстоятельствах. Ожидания, которые я тогда питал, не разочаровали меня. Мой ученик Джеймс, ныне сэр Джеймс Бургес[652], коему тогда шел восьмой год, проявил такую быстроту понимания, хорошую память и способность усваивать преподаваемые ему уроки, какую я никогда не встречал ни в одном другом мальчике до того. По мере того как мы занимались с ним, я часто втайне стыдился того, насколько мало у меня опыта преподавателя. Он сам не осознавал своей не по годам развитой гениальности.

В конце 1759 г. я стал членом Теологического общества и впоследствии Общества изящной словесности (1761). Моему посещению этих обществ, более, чем какому-либо чтению или обучению, я обязан всеми успехами, достигнутыми мною в литературе, сочинительстве и интеллектуальном развитии. Благодаря этому я приобрел особую легкость и правильность выражения и – то, что я считаю более важным, – научился ценить и любить истину. Правило, которого я непреложно придерживался, состояло в том, чтобы говорить только на те темы, которые находились в пределах моего понимания, и охватывать ту сторону вопроса, которая соотносилась с моими подлинными чувствами и представлялась подтверждаемой наиболее вескими аргументами. Мои усилия в обоих обществах пошли на пользу также в иных отношениях: снискали мне уважение нескольких моих соучеников. Большинство членов Общества изящной словесности были сыновьями благородных джентльменов, большее их число студентами-юристами, и впоследствии я воспользовался их благоприятным мнением и ранней привязанностью к себе. Господа Блейр и Дундас считались лучшими ораторами Общества изящной словесности и с ранних лет представляли доказательства тех выдающихся ораторских способностей, которые затем привели их к благосостоянию и славе. Речи господина Блейра были не только блестящими, но полными здравых доказательств и строго ограничены предметом дискуссии. Г-н Дундас главным образом преуспел в изящности красноречия, но он слабо аргументировал свою позицию и часто отклонялся от вопроса. В дискуссиях политического характера он всегда исповедовал приверженность вигским принципам. Роль, которой достиг г-н Дундас как государственный деятель и способный спорщик, превзошла ожидания, которые у меня сложились на основе его выступлений в Обществе изящной словесности и в Генеральной Ассамблее, где он также принимал активное участие в обсуждении дел. Списки членов и протоколы Общества были положены на хранение в Адвокатскую библиотеку лордом Бьюкеном, который также входил в число участников, и жажда знаний которого и усердие давали многообещающие надежды будущего величия в литературном и политическом мире.