Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 121)

Теологическое общество было не только школой умственного совершенствования, но и питомником братской любви и добрых чувств. За первые два года существования общества, тогда ограниченного небольшим числом членов, общая добрая воля и привязанность объединяли всех и между многими членами завязывалась близкая и многолетняя дружба. Моя добрая привязанность к Джеймсу Диксону, Уолтеру Янгу, Эндрю Смиту, Джону Робертсону, впоследствии священнику в Килмарноке, Джону Мартину, Джону Куку, Джону Гоуди, Уильяму Лотиану и Джону Уордену проистекала из нашего общения в Теологическом обществе и с моей стороны, равно, как я надеюсь, и с их, продолжалась неослабно всю жизнь; ибо сейчас, когда я пишу эти строки в октябре 1813 г., Джон Кук, профессор моральной философии в Сент-Эндрюсе, и д-р Янг, священник в Эрскине, и, возможно, еще не более шести-восьми человек – это те немногие оставшиеся в живых члены Теологического общества, которое до своего расформирования в 1764 г., возросло, по крайней мере, до 50—60 человек.

Я не скрою от Вас и мрачной стороны Общества, которая сокращала, а может, и перевешивала преимущества его работы. Наши посиделки по тавернам, которые следовали за нашими еженедельными встречами в колледже, были причиной излишеств и недисциплинированности, несовместимых с нашими обстоятельствами и профессиональными взглядами. Я никогда не забуду то изысканное наслаждение, которое я извлекал из этих многолюдных заседаний: непринужденное высказывание всех мыслей; беззлобные шутки, в которых мы упражнялись, плодотворная беседа, оживляемая весельем и добрым юмором, душевную привязанность, с которой мое сердце устремлялось к друзьям, возбуждение от благородных целей, часто приводящее к дружескими жестам. Но вновь, когда я начинаю думать о губительных привычках, которыми увлекались некоторые из наиболее достойных современников моей юности и которые я имею слишком много оснований считать проистекающими из тех очаровательных удовольствий, кои описаны мною выше, то понимаю, на каком тонком волоске держались мое собственное здоровье и характер, главным образом благодаря счастливому стечению обстоятельств после окончания учебы и отношениям с домашними, и вижу значительное моральное улучшение в той умеренности и сдержанности, которые практикуются людьми любого возраста и положения теперь, а также испытываю благодарность тому новому поколению, коим интересуюсь, за то, что оно освобождено от искушений, часто гасивших истинные светочи гения и добродетели.

Поскольку я предполагаю в этой работе вспомнить имена многих славных людей, которых мне посчастливилось узнать, я закончу эту главу кратким очерком о прево Драммонде, который стоял первым в ряду общественных деятелей столицы задолго до и в течение моей жизни здесь.

Джордж Драммонд происходил из благородной семьи из Перта, лишенной состояния вследствие приверженности ее главы королю Якову в 1689 г. Достоинство этого престарелого человека, каким я знал его, с первого взгляда внушало уважение и почтение настолько, что, если незнакомый человек представлялся на каком-либо собрании жителям Эдинбурга для рассмотрения дела особой важности, его взгляд немедленно останавливался на господине Драммонде, выбирая его как наиболее подходящую фигуру для ведения заседания совета. Любое предположение в его пользу подтверждалось при ближайшем рассмотрении из-за вежливости его манер и изысканности его беседы. Я никогда не слышал, каким было профессиональное призвание прево Драммонда в юности. В молодости он отличился своими талантами бухгалтера и в 19 лет удостоился чести быть занятым в расследовании государственных финансов. Затем он занимал пост в Таможенном и Акцизном комитетах. Наиболее яркой чертой характера г-на Драммонда был его общественный дух. Всеобщее признание его деловых качеств и его популярные действия рано зарекомендовали его среди сограждан как наиболее достойного человека для отстаивания их общих интересов. В 1725 г. он занял пост главы городского совета Эдинбурга, на который его часто переизбирали до 1766 г., когда он ушел в мир иной, оставив по себе прекрасную репутацию и добрые дела. Его трудам город и страна в целом обязаны учреждением Королевской больницы, основанием Королевской биржи и рядом планов улучшения города. Он был чрезвычайно изобретателен, как уже отмечалось в стимулировании повышения роли и значения университета. Расширение и реформу Почтового ведомства также стоит выделить как одно из его общественных дел. Его патриотические усилия не оборвались с его смертью. Однажды в обществе д-ра Жардина, его зятя, мы стояли с ним у окна на верхнем этаже дома возле северной окраине Эдинбургского Торга, глядя на противоположный берег Норт-Лох, в то время называемого Берфут Паркс, где тогда не было ни единого дома. «Посмотрите на эти поля, – сказал прево Драммонд, – вы молодой человек, г-н Сомервилл, и возможно доживете, в отличие от меня, до того дня, когда увидите все эти поля покрытыми домами, образующими прекрасный и великолепный город. Для осуществления этой цели следует только осушить Норт-Лох и дать достаточный проход от старого города. Я никогда не терял этого из виду с 1725 г., когда был впервые избран прево. Мне пришлось столкнуться с сильной оппозицией и многими проблемами, замедлившими успех, но уверен, что они преодолимы и этот великий труд будет вскоре осуществлен». В то время Городской Совет уже планировал и составлял смету строительства Северного моста и начал осушать Норт-Лох.

Маргарита Милов

(1748–1826)

Автобиография Маргариты Милов одновременно может рассматриваться и как ординарный, и как незаурядный источник. С определенной точки зрения, эта написанная в конце XVIII в. автобиография выглядит как набор штампов, прежде всего религиозных и социальных. Маргарита придерживалась протестантского вероисповедания и благодарила Бога за возможность соблюдать нормы поведения, соответствующие ее происхождению из гамбургского патрициата. Чувства, наполнявшие собой ее детские годы, вроде бы тоже не слишком оригинальны: желание нравиться, восхищение красотами природы, стыд за худшие, чем у сверстниц, наряды, но самое главное: сильнейшее опасение нарушить «комильфо», преступить правила поведения девушки из хорошего общества. С другой стороны, небезынтересным и очень характерным для культуры этого времени является как раз сочетание некоторых внешне противоречивых компонентов: хотя бы того же светского, довольно легкомысленного, самовосприятия Маргариты с приобретенной несколько по инерции, но тем не менее абсолютно непоколебимой уверенностью в правильности христианских норм (по крайней мере Маргарита не представляет себе, как можно писать, представлять что-либо противоречащее этим нормам). Если подойти к нижеприведенному тексту с этой точки зрения, мемуары Маргариты Милов покажутся весьма интересным источником, тем более что автору свойственен достаточно высокий уровень рефлексии и откровенности[653].

Моя жизнь

С того времени, как я себя помню, я ходила в школу учиться чтению. Когда мне было восемь, а у моей матери было шесть детей, в 1756 г. у нас в доме появилась гувернантка, которая смотрела за тремя девочками. Мы почти все время были при ней, и для этого была отведена комната, которую мой отец при другом положении дел мог бы сдавать. Однако самым счастливым было все-таки время первого детства: когда, приходя из школы, мы были свободными и играли у нашей матери. По вечерам, пока не наступало время идти в постель, мы сидели у одной портнихи, которая умела рассказывать такие чудесные истории, что иногда мы проливали над ними самые сердечные слезы, а иногда так пугались, что прижимались друг к другу насколько возможно тесно. С нами всегда был наш старший брат, и это делало наши игры и забавы еще более веселыми, особенно на Рождество, когда с надеждой заучиваешь рождественские пожелания, эти маленькие молитвы. Мы почти не выходили из дома: только каждое лето мы в большой лодке плавали на сеностав, а зимой, на Рождество, ездили в гости в Альтону, к брату нашего отца, да и там не было никакой радости, помимо яблочного пирога, уже ожидавшего на печи нашего прихода. У нашей гувернантки мы научились немного бормотать по-французски, всевозможному рукоделью, а также катехизису и множеству молитв. Натура она была примечательная и, когда мы шили, пела не умолкая. Однако это имело то преимущество, что и у меня молитва стала любимым занятием. С восьми часов утра до восьми часов вечера мы должны были непрестанно шить или учиться, и только по воскресеньям у нас было разрешение и время поиграть. Эта привычка находиться в постоянной занятости, как вы знаете, осталась при мне и по сю пору. Нам запрещалось смеяться, и вообще она держала нас в великом страхе, но мне она оказывала предпочтение, потому что я могла петь вместе с ней. Кроме этого, у нас были занятия по письму, а потом по счету. Всю зиму мы выходили из дома только в церковь, ну и еще к нашим дедушкам с бабушками, и раз в год – к теткам. Летом по воскресеньям мы ездили в маленький сад в Морэ, который снимал мой отец. Было сущим блаженством выезжать за город, после того как всю неделю мы сидели запертыми в четырех стенах. Уже тогда природа и свежий воздух были для меня всем, а я так редко ими наслаждалась! Так я жила четыре года, пока наша гувернантка не вышла замуж. Ее отъезд вызвал у меня слезы, это было мое первое расставание, моя первая боль. Пусть даже привычка жить с ней вместе была воспитана только течением времени, я была к ней достаточно привязана. Проходила вторая эпоха моей жизни, такая спокойная, такая единообразная, такая свободная от страданий, как больше никогда. О годы детства, к скорейшему прохождению которых мы так стремимся, потому что мы представляем себе чудеса других лет! – эти годы никогда не повторятся, с их рождественским весельем, с радостью майского дерева на Троицу; увы, эти годы исчезли.