Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 116)
Мой отец умер, прежде чем я успела его узнать. Если бы ум можно было унаследовать, то я получила бы его от моего отца, бывшего, судя по всем свидетельствам, очень умным и образованным человеком. Возможно, он оставил мне в наследство способность воспринимать ум других и находить ему применение. Со своей стороны я не верю в наследства подобного рода.
Моя мать была честнейшей женщиной из всех, кого я знала. Однако во всех отношениях она была лишь
Моя мать потеряла в годы войны все свое имущество и потому не могла ничего потратить на мое воспитание. Так что развитие моих умственных и духовных сил при столь неблагоприятных обстоятельствах следует приписать исключительно жизненному опыту. Мне причиняло большую боль то, что многие мои сверстники имели в этом отношении лучшие возможности, нежели я. То обстоятельство, что неразумные люди отдавали им предпочтение по сравнению со мной, вынуждало меня ребенком прятаться в своей комнате, чтобы не дать повода пренебрегать мною. Но вследствие этого я упустила все преимущества, которые разум может извлечь из знания людей, и впоследствии часто удивлялась себе самой, как мне удалось угодить людям, когда я так мало знаю, как это следует делать.
В моем родном городе жила также сестра моего отца, жена старого пошлого врача. Она имела здравый и острый ум, и я, как сирота и дочь брата, почти постоянно составляла ей компанию частью из сострадания, частью из чувства долга, а также, поскольку сама она не имела детей, а я была достаточно смышлена, чтобы уже понимать ее идеи и смеяться над ними. Эта женщина могла бы оказать влияние на воспитание моего ума, если бы она сама была бы лучше образована; однако она никогда не читала ничего умного, а времена ее детства еще не были столь благоприятны для женского образования.
Она читала все, что имел дома ее лишенный вкуса муж: беседы в царстве теней, сказки о привидениях, «Хромой вестник» [популярный календарь] и т. д. Ее муж был также подписчиком всех научных газет, и я часто держала какую-нибудь из них в руках, когда, ускользнув из-под надзора тетушки, первым делом бралась за «Геттингенские научные вестники»; я отдавала им наибольшее предпочтение из-за гладкой бумаги, которую геттингенцы тогда еще использовали.
Сообщения о многочисленных маленьких происшествиях из жизни ученых, об их повышениях по службе, смертях и т. д. оказывали на меня особое впечатление. Я сравнивала эти известия с сообщениями в «Хромом вестнике» о королях и императорах и проникалась тогда впервые уважением перед ученостью, ибо видела, что ученым мужам воздавались такие же почести, как и сильным мира сего.
Я страстно желала стать столь же образованной, как и эти ученые мужи, и досадовала на то, что мой пол препятствовал мне в этом. Если когда-либо в своей жизни ты хочешь стать ученой, думала я, а ученость приобретают из книг, ты должна много читать. Но где же взять книги, которые должны сделать меня умной? – ведь в нашем торговом городе таких не было.
Я умела очень хорошо читать, и научилась этому раньше, чем другие дети, я думаю, уже в трехлетнем возрасте, что моя мать всегда считала чудом.
У нее в доме всегда много молились и читали из Библии. Последнее было моей обязанностью, так как я читала с чувством. К этому добавилось также одно забавное обстоятельство, которое повысило мое умение. Брат моей матери был пиетист, богатый скряга, который, молясь, обманывал каждого, кто имел с ним дело… Этот человек жил по полгода с нами… и не делал ничего, кроме как молился. Мы должны были ежедневно прочитывать установленное число глав из Библии, и за это каждый получал по пфеннигу за главу. Служанки и моя сестра дружно засыпали уже на третьей главе, но я, ободренная поощрением моего дяди и обещанными пфеннигами, читала до тех пор, пока дядя сам не приказывал мне замолчать, и благодаря этому мое умение читать сильно возросло. Теперь я стала читать также и у моего другого дяди все, что мне давали, и никто уже не удивлялся, когда я без запинки прочитывала трудное имя какого-нибудь древнего императора. Сколько вечеров, читая, я просидела у постели моей больной тетушки Баазе и сколько раз мне хотелось читать что-нибудь лучшее, чем то, что было у меня в руках.
В ту пору вернулся мой брат из университета. Я почти его не знала, так как он до этого провел шесть лет в Шульпфорте, однако он мне часто писал и в свою очередь мои детские письма ему нравились. Он велел мне не читать в качестве образцов опубликованные письма или письмовники, так как это могло мне навредить, и я должна была всегда писать ему только то, что мне самой придет в голову.
Из его писем в мою голову пролился первый луч разума, или, вернее сказать, я поняла то, что еще не понимают некоторые ученые мужи: то, что я еще ничего не знаю. Как радовалась я приезду брата, который должен был внести свет в мое темное и необразованное сознание. Он наконец приехал, и силу нашей любви напрасно было бы стараться описать – мы были как одно сердце и одна душа.
Моему горячо любимому брату я обязана начатками всех моих познаний, всему моему счастью, и я могла бы получить от него больше, если бы моя добрая матушка не полагала, что читать книги, кроме Библии и Псалтири, есть смертный грех и праздность для девушки.
Как часто моя любовь к чтению строго порицалась ею, книги запирались под замок, а я отсылалась за прялку! Но поскольку я очень хорошо умела читать, то я клала книгу на свое левое колено и пряла правой рукой. Однако, когда пряжа была смотана, все начиналось заново… Я могла бы учиться у моего брата французскому, игре на клавикордах и тому подобному, однако все это осуждалось в то время как праздность для девушки. Мне не разрешалось даже долго оставаться в его комнате, когда меня за чем-либо посылали к нему, потому что считалось, что я могу быть им испорчена: ведь не собираюсь же я выйти замуж за профессора и т. д. Последнее было в моем положении, пожалуй, и не совсем возможно, но я и не собиралась замуж. Эти маленькие превратности делали моего брата только дороже для меня. Он начал обучать меня и однажды сказал мне: «Девочка, ты заслуживаешь большего одобрения, чем ты думаешь, но прошу тебя, ради Бога, если ты когда-нибудь должна будешь выйти замуж, то выходи только за образованного и, главное, умного человека, ибо, если ты когда-нибудь в чем-либо превзойдешь умом своего мужа, ты будешь несчастнейшим созданием из всех, кого я знаю». Тогда я не поняла, что он хотел этим сказать, но потом я, невзирая на все свое своенравие, свою склонность все высмеивать и свое желание все время быть свободной и независимой от всего мира, стала умнее.
Постепенно я начала находить, что большая часть людей является для меня невыносимыми и в особенности неумные мужчины. Я вбила себе в голову, что все мужчины обязательно должны быть умнее женщин, поскольку они претендуют на верховенство над нами, и открыла, что только очень немногие имеют на это право вследствие превосходства ума. Это восстановило меня против всего мужского пола, ведь я, неразумная девчонка, судила только по тому кругу, в котором жила. Я рассказываю об этом для того, чтобы описать все обстоятельства моего тогдашнего умственного развития. Я жила крайне одиноко, так как у женщин, чьих мужей я только что описала, я находила еще меньше понимания. Однако в моем родном городе жил один (и единственный) умный человек, который незадолго до этого приехал туда в качестве проповедника. Музыкальные занятия связали его сначала с моим братом, и из этой музыкальной дружбы возникло более близкое знание друг друга – духовная дружба.
Я не собираюсь описывать здесь человека, который всегда занимал первое место после моего Бальдингера среди моих живущих ныне и уже покойных друзей. Обширная ученость, глубокие знания, здравый рассудок, благороднейшее сердце должны были бы быть описаны рукой мастера, и в этом описании я узнала бы моего друга Гранихфельда, который, по собственному моему разумению, был моим духовным отцом. Его совет всегда направлял меня на скорбном пути моей жизни, и без него я не была бы той, кем стала: женой образованного и умного человека, который уважает меня. Несмотря на его суровый вид, его ум уже тогда завоевал мое юное сердце. Нигде я не бывала охотнее, чем в его обществе, которое искала, где только могла, и извлекала из него преимущества, которые приносили мне пользу на протяжении всей моей жизни. Он часто смеялся, когда я сидела рядом с ним, окутанная облаком табачного дыма, и с удовольствием вслушивалась в то, о чем он беседовал с другими, в то время как прочее дамское общество сердилось на эту вечную книжную «болтовню». Мое стремление понравиться ему наконец вызвало у него расположение ко мне, и он стал моим другом. Он посещал меня почти ежедневно, после того как уехал мой брат, так как тот просил его об этом, и вдобавок сказал мне, что я не должна ничего делать без совета этого человека.