Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 114)

Сколько я себя помню, дом моего деда по материнской линии в Патни близ моста и церковного погоста является в моих воспоминаниях собственным, родным. Именно здесь мне было позволено провести большую часть времени, в дни болезни или здоровья, на школьных каникулах или в период пребывания родителей в Лондоне, наконец, после смерти матери. Три месяца спустя, весной 1748 г. было объявлено о коммерческом крахе ее отца, мистера Джеймса Портена[593]. Неожиданно он бежал, однако, поскольку его личная собственность не была продана, а дом – выселен, целый год до следующего Рождества я провел в обществе тетки, не осознавая, какая угроза над ней нависла. Я испытываю меланхолическое удовольствие от повторения слов признательности этой прекрасной женщине, миссис Екатерине Портен, подлинной матери моего ума и моего здоровья. Ее природный здравый смысл развился благодаря внимательному, от корки до корки, чтению лучших книг на английском языке; и если предрассудки туманили подчас ее разум, притворство и лицемерие никогда не искажали ее чувств. Ее всему потворствующая доброта и откровенный нрав, мое врожденное растущее любопытство быстро преодолели всякое расстояние между нами: подобно друзьям-сверстникам, мы свободно обсуждали все темы, знакомые и малопонятные; наблюдать за первыми ростками моих юных мыслей было для нее наслаждением и наградой. Голос участия и совета часто врачевали боли и слабость; моей ранней, неодолимой любовью к чтению, которую не променяю на все сокровища Индии, я обязан ее добрым урокам. Пожалуй, я был бы изумлен, если бы смог точно сказать, когда, постоянно повторяемая, навек запечатлелась в памяти моя любимая сказка[594] – Пещера ветров, Дворец счастья – и роковое мгновение, спустя три месяца или три века: принца Адольфа догнало истрепавшее в погоне немало крыльев Время. Еще до окончания моего пребывания в Кингстонской школе я был хорошо знаком с Гомером в переводе Поупа[595] и арабскими сказками[596], двумя книгами, которые всегда будут радовать живыми сценами людских нравов и прекрасных чудес; не мог же я тогда увидеть, что перевод Поупа подобен портрету, обладающему всеми достоинствами, кроме сходства с оригиналом. Стихи Поупа приучали мой слух к звукам поэтической гармонии: в смерти Гектора или кораблекрушении Улисса я находил источник новых чувств ужаса и сострадания; я вел серьезные споры с моей теткой о пороках и добродетелях героев Троянской войны. Переход от Гомера в переводе Поупа к драйденовскому Вергилию[597] легок, но благочестивый Эней – вина ли в том автора, переводчика или читателя, не знаю – не захватил столь властно мое воображение; большее наслаждение доставили мне «Метаморфозы» Овидия[598], особенно падение Фаэтона и речи Аякса и Улисса. Бегство дедушки оставило незапертой двери очень неплохой библиотеки: я пролистал множество страниц английской поэзии и беллетристики, исторических сочинений и книг о путешествиях. Книгу с привлекшим внимание названием я брал с полки без страха и трепета; миссис Портен, находившая удовольствие в нравственных и религиозных размышлениях, скорее поощряла, чем сдерживала бившую через край любознательность мальчика. Этот год (1748), двенадцатый в моей жизни[599], я должен отметить как самый благоприятный для моего интеллектуального роста.

Остатки состояния дедушки давали скудные средства, достаточные только для его содержания; моя досточтимая тетка, его дочь, которой было уже за сорок, осталась нищей. Благородство духа заставляло ее считать унизительным находиться в зависимости от кого-либо, жить в долг; обдумав несколько вариантов, она предпочла скромное место хозяйки пансиона в Вестминстерской школе[600], где усердно трудилась, чтобы обеспечить старость. Мой отец решил воспользоваться уникальной возможностью объединить преимущества домашнего и общественного воспитания. После рождественских каникул в январе 1749 г.[601] вместе с теткой я прибыл в ее новый дом на Коллидж-стрит и был незамедлительно принят в школу, директором которой в то время являлся доктор Джон Николл[602]. Поначалу я оставался одинок; но решительность моей тетки снискала уважение; ее характер – высоко оценен; у нее появилось много деятельных друзей; за несколько лет она стала матерью 40—50 мальчикам, семьи большинства из которых жили в достатке. Поскольку первоначальное жилище оказалось слишком тесным, она построила и заняла просторный дом на Динс-ярд. Я всегда готов присоединиться к общему мнению о том, что наши классические гимназии[603], подготовившие так много выдающихся деятелей, лучше всего соответствуют духу и характеру английского народа. Мальчик с сильной волей может рано получить здесь практический опыт; товарищи детских игр – окажутся в будущем сердечными и близкими по интересам друзьями. Честность, душевная стойкость, мудрость обретут зрелую силу в свободном общении со сверстниками. Стандарты личных достоинств уравнивают различия происхождения и богатств; в сценах исполненного стремлением к защите протеста выявляются министры и патриоты подрастающего поколения. Содержание нашего образования не соответствует в точности предписаниям спартанского царя: «Ребенка следует учить тому, что будет полезно мужчине»[604]; из школ Вестминстера или Итона[605] может выйти поэтому прекрасно подготовленный ученый, совершенно не знакомый с торговлей и стилем отношений, принятым между английскими джентльменами в конце восемнадцатого столетия. Но эти школы действительно учат тому, чему они осмеливаются учить, – латинскому и греческому языкам: в руки учеников они влагают ключи от двух драгоценных шкатулок, и не дерзнет жаловаться тот, кто потерял или не использует их по собственной вине. Стремясь в силу необходимости выстроить по общему ранжиру неравных в способностях и рвении, они устанавливают для юношества продленный до восьми– десяти лет срок обучения, который можно было бы сократить вдвое, занимайся ученик индивидуально у знающего преподавателя. Но многократно повторенные упражнения и наказания способствуют закреплению даже в пустой голове правил грамматики и просодии; занимающийся индивидуально или по собственному желанию ученик, которому дано понимать смысл и ощущать дух классических языков, оскорбит, вполне вероятно, тонкий слух хорошо натасканного критика неправильностью долготы звука. Что касается меня, я принужден был довольствоваться весьма малой толикой плодов гражданского и филологического образования классических гимназий. Два года (1749, 1750), с перерывами, вызванными опасными болезнями и недугами, я мучительно добирался до третьего класса. Вместо того чтобы отважно бросаться в спортивные состязания и ссоры, устанавливать связи в нашем маленьком мирке, я все еще нежился под материнским крылом моей тетки; мой отъезд из Вестминстера случился много раньше, чем пришло время взросления. [В нашем домашнем сообществе я завязал, однако, близкое знакомство с юным дворянином одного со мной возраста[606]; я льстил себя напрасной надеждой, что наши чувства будут столь же долгими, сколь они казались взаимными. Когда я вернулся из-за границы, его холодность отвергла те слабые попытки восстановить дружбу, которые позволяла мне моя гордость; вступив на разные дороги, мы постепенно стали чужими друг для друга. Уединенный образ жизни, который ведет лорд Х., а он никогда не добивался известности в свете, не позволяет мне оценить уместность и достоинства моего раннего выбора.]

Тяжесть и многообразие болезней, по причине которых я часто пропускал занятия в Вестминстерской школе, заставили в конце концов миссис Портен прислушаться к советам врачей и отправить меня в Бат; с неохотой отдала она меня в конце летних каникул перед Михайловым днем (1750) под опеку преданного слуги. Странное нервное расстройство, без всяких видимых причин вызывавшее перемежающиеся судороги и в высшей степени мучительные боли в ногах, безуспешно лечили ваннами и водным массажем. Из Бата меня перевезли в Винчестер, в дом одного врача; когда его медицинское искусство потерпело поражение, мы вновь обратились к силе батских вод. В перерывах между приступами я приезжал к отцу в Беритон и Патни; была предпринята короткая и ничем не увенчавшаяся попытка возобновить занятия в Вестминстерской школе. Примирить мои немощи с дисциплиной публичного учебного заведения было, однако, невозможно; отец же слишком неосновательно предпочитал домашнему преподавателю, готовому ловить благоприятные мгновения и осторожно продолжать процесс моего обучения, случайных учителей, которых можно было найти там, где я оказывался. Меня никогда не принуждали и лишь изредка убеждали посещать эти уроки: тем не менее в Бате я прочитал с неким священником несколько од Горация[607] и фрагментов из Вергилия, неясно и мимолетно насладившись латинской поэзией. Следовало бы тревожиться, что я на всю жизнь останусь неграмотным калекой; но стоило мне подойти к своему шестнадцатилетию, как Природа показала на мне действие своей таинственной энергии; мое тело окрепло, расстройства же, вместо того чтобы расти и усиливаться по мере моего роста и взросления, исчезли самым чудесным образом. Я никогда не обладал и никогда не пренебрегал здоровьем, но очень немногие были свободны от подлинных или мнимых болезней, как был свободен с тех пор от них я; читателю не будет более досаждать история моих телесных недугов, пока подагра не напомнит о них. Неожиданное выздоровление вновь вдохновило надежды на получение образования; меня поместили в Эшер, графство Сюррей, в дом преподобного мистера Филиппа Фрэнсиса[608], прекрасный уголок, где обещал многообразные выгоды союз воздуха, занятий и учебы (январь 1752). Переводчик Горация, быть может, и научил бы меня наслаждаться латинскими поэтами, если бы друзья за считанные недели не выяснили, что лондонским удовольствиям он отдает предпочтение перед просвещением учеников. Не столько мудрость, сколько растерянность заставила отца принять отчаянное и очень необычное решение. [Мистера Фрэнсиса как ученого и неглупого человека рекомендовал, я полагаю, Маллет[609]. Две его трагедии имели холодный прием, но сделанный им перевод Демосфена[610], который я не видел, говорил о некотором знании древнегреческой литературы. С тяжелой миссией перевода на английский язык всех произведений Горация он справился с успехом, заслужив похвалу и одобрение. Кроме еще одного юного джентльмена, наше семейство состояло из меня и его сына, который позднее стал видным членом верховного совета в Индии и вернулся в Англию обладателем приличного состояния[611]. Было условлено, что его отец ограничится малым количеством учеников. Время, которое я потерял ранее, я мог бы нагнать под руководством опытного наставника в этой закрытой академии. Хватило нескольких недель, чтобы понять: дух мистера Фрэнсиса слишком игрив для его профессии, пока он тешился удовольствиями Лондона, его ученики оставались в эшерском заточении на попечении учителя-голландца, дурно воспитанного и необразованного.] Без всякой подготовки и без промедления он отправил меня в Оксфорд; я был внесен в списки студентов колледжа Святой Магдалины[612] еще до того, как мне исполнилось пятнадцать лет (3 апреля 1752).