Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 113)

Как только умение говорить подготовило мой детский разум к усвоению знаний, меня начали учить навыкам чтения, письма и арифметики. Не будь это исправляемой по средствам аналогии ошибкой, я был бы склонен считать их врожденными[579]. Так отдалено время и так смутны воспоминания об их возникновении во мне; [В развитом обществе, в котором я имею счастье жить, эти навыки распространены так широко, что не являются более очевидным признаком, отличающим ученых от дворян. Умение писать и читать с теоретической точки зрения должно казаться чем-то таким, в чем сокрыта работа гения – посредством скорых, практически спонтанных движений руки превратить произносимые звуки в видимые знаки; видимые знаки выразить произносимыми звуками сознательно составленных высказываний. Опыт между тем доказывает, что столь сложные по видимости операции, если им учить всех, могут быть всеми усвоены, и что даже самые слабые способности ребенка не являются неподходящими для выполнения этой задачи. <… >] В детстве меня хвалили за легкость, с которой я умножал и делил в уме числа из многих цифр; похвалы поддерживали мой растущий талант; прояви я стойкость и рвение, быть может, добился бы известности в математических науках.

В возрасте семи лет, после предварительного обучения дома или в дневной школе в Патни, меня отдали в руки мистера Джона Керкби[580], который около восемнадцати месяцев был моим домашним наставником. Ученость и благонравие представили его моему отцу; в Патни он мог найти хотя бы временное пристанище, если бы неосторожный поступок не заставил его покинуть дом. Однажды, молясь в приходской церкви, он, к несчастью, забыл упомянуть имя короля Георга[581]: его патрон, законопослушный подданный, после некоторых колебаний с достойным вознаграждением освободил его от должности. Как закончил бедняга свои дни, мне узнать не удалось. Мистер Джон Керкби был автором двух небольших книг: «Жизнь Аутомата» (Лондон, 1745) и «Английская и латинская грамматика» (Лондон, 1746); в знак признательности он посвятил их (5 ноября 1745) моему отцу. Книги передо мной: ученик может судить по ним о наставнике – и его общий приговор не будет неблагосклонным. Грамматика изложена педантично и мастерски: я не знаю, было ли в то время на нашем языке что-либо лучше этой; «Жизнь Аутомата» обнаруживает достоинства философской прозы. Это история юноши, сына потерпевшего кораблекрушение изгнанника, с раннего детства до взрослых лет жившего в одиночестве на необитаемом острове. Олениха вскармливает его; он находит хижину вместе с полезными и необычными инструментами; отдельные представления сохранились у него от полученного в первые два года воспитания; кое-какие навыки заимствует он у озерных бобров, живущих по соседству; некоторые истины открываются ему в сверхъестественных видениях. Все это, а также собственное усердие превращают Аутомата в пусть и лишенного дара речи философа-самоучку, который с успехом познал свой интеллект, природный мир, абстрактные науки, великие принципы морали и религии. Автор не может претендовать на положенные изобретателю почести: он соединил английскую историю Робинзона Крузо[582] с арабской балладой о Хай ибн-Йокдане, которую мог прочитать в латинском переводе Покока[583]. Я не стал бы хвалить «Аутомат» ни за глубину мысли, ни за изящество стиля; но книга не лишена развлекательности и поучительности; среди нескольких интересных эпизодов выделю получение (discovery) огня, которое случайно нанесенным ущербом привело к пробуждению (discovery) сознания. Человек, так много размышлявший над вопросами языка и образования, не был, конечно, обычным наставником: мои детские годы и его поспешный отъезд не позволили мне в полной мере воспользоваться благами его уроков; но они расширили мои знания арифметики и сформировали ясные представления об основах английского и латинского языков.

На девятом году жизни (январь 1746), в один из редких периодов относительного здоровья, отец последовал принятому в английском воспитании обычаю; я был оправлен в Кингстонапон-Темз, в школу доктора Уодсона и его помощников[584], в которой училось около семидесяти мальчиков. Всякий раз с тех пор, проезжая через пастбища вокруг Патни, я находил глазами место, где моя мать, пока мы ехали в экипаже, напоминала мне, что теперь я вступаю в жизнь и должен учиться думать о себе и действовать самостоятельно. Слова могут показаться нелепыми, но в жизни нет более значительной перемены, чем та, когда ребенок от роскоши и свободы богатого дома попадает в школу с ее скудным питанием и строгой субординацией, от ласк родителей и подобострастия слуг переходит к грубой фамильярности сверстников, надменной тирании старших по возрасту учащихся, к розге педагога, быть может, жестокого и капризного. Тяготы подобного рода, вероятно, закаляют душу и тело против несправедливостей фортуны; но мою пугливую застенчивость потрясли толкотня и суматоха школы; недостаток силы и активности не позволял мне участвовать в спортивных развлечениях на игровом поле; не забыл я и того, как часто в сорок шестом году меня бранили и колотили за прегрешения моих торийских предков. Подчиняясь обычным дисциплинарным методам, ценой многих слез и небольшого количества крови я купил знание латинского синтаксиса: немного спустя я стал обладателем грязных томов Федра[585] и Корнелия Непота[586], в которых я мучительно разбирался и которые плохо понимал. Выбор этих авторов не был неразумным. «Жизнеописания» Корнелия Непота, друга Аттика и Цицерона[587], составлены в стиле, отвечавшем требованиям века: его простота элегантна, немногословие подробно; он представляет галерею людей и обычаев, притом с такими примерами, какие не всякий педант сумеет привести; этот классик биографий может ввести юного исследователя в историю Греции и Рима. Пользу басен или апологий признавали во все времена от древней Индии до современной Европы. В знакомых образах они сообщают истины нравственности и мудрости; даже ребенок (я имею в виду сомнения Руссо[588]) не предположит, что звери говорят, а люди могут лгать. Басня представляет подлинный характер животных; опытный учитель сумеет извлечь из сочинений Плиния и Бюффона[589] полезные уроки естественной истории, науки, соответствующей интересам и возможностям ребенка. Латинские басни Федра несвободны от примесей серебряного века, но его слог выразителен, изящен и нравоучителен: мысли свободного человека фракийский раб выражает рассудительно; в найденных текстах стиль прозрачно ясен. Его басни были опубликованы после долгого забвения Пьером Питу[590] с испорченной рукописи. Усилиями пятидесяти редакторов раскрыты как дефекты копии, так и ценность подлинника; школьника наказывали, пожалуй, за неправильный разбор фрагмента, который не сумели восстановить Бентли[591] и объяснить Берман[592].

Мои занятия слишком часто прерывали болезни; после почти двух лет реального или номинального пребывания в Кингстонской школе я был окончательно отослан домой (декабрь 1747) в связи с кончиной на тридцать восьмом году жизни моей матери. [Я редко наслаждался материнскими ласками, она скорее была предметом моего уважения, чем любви. Немногие слезы быстро высохли; я был слишком мал, чтобы понять значение утраты; в моей памяти запечатлен лишь бледный образ ее облика и речи.] Любящее сердце моей тетки, Екатерины Портен, оплакало сестру и друга; но мой бедный отец был неутешен. Казалось, что горе угрожает его жизни и рассудку. Я не могу забыть сцену нашей первой беседы, несколько недель спустя рокового часа; ужасная тишина, убранная черным комната, зажженные в полдень свечи; его вздохи и слезы; его восхваления матери, святой на небесах; его торжественные заклинания, чтобы я хранил память о ней и стремился быть похожим на ее добродетели, и трепет, с которым он целовал и благословлял меня, единственный залог их любви. Смятение страстей незаметно сменилось холодной меланхолией. [Он предавался скорби, которая далеко выходила за границы, установленные приличием и традицией.] На праздничных встречах с друзьями мистер Гиббон мог изображать радость или чувствовать ее слабый проблеск; но его планы на достижение счастья были разрушены; потеряв друга, он остался один в целом мире, дела и удовольствия которого были ему тягостны или неинтересны. После нескольких неудачных попыток он отверг суету Лондона и гостеприимство Патни и похоронил себя в сельском, даже деревенском Беритоне; в течение нескольких лет он редко выезжал оттуда. [Не нужно, впрочем, скрывать: решимость полного печали вдовца была вынужденной из-за пришедшего в расстройство состояния его дел. Его материальное положение ухудшилось, долги умножились; пока его сын оставался несовершеннолетним, он не мог по закону свободно распоряжаться имуществом. Даже если бы моя мать не умерла, он все равно должен был удалиться в деревню, живя покойно, но не пользуясь доверием, внушенным столь высокими и бескорыстными побуждениями. Осмелюсь добавить: быть может, именно тайное непостоянство, всегда свойственное его натуре, подсказало ему, человеку света, снизойти до занятий и образа жизни гемпширского фермера.]