Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 112)
[Примерно за четыре месяца до рождения их старшего сына мои родители получили свободу, отец наследовал значительное состояние, которое казалось ему, полному иллюзий и надежд, огромным[563].] <… >
На всеобщих выборах 1741 г. мистер Гиббон и мистер Дельме вступили в Саутгемптоне в потребовавшее больших затрат и завершившееся победой соперничество с мистером Даммером и мистером Генри, впоследствии лордом-канцлером и графом Нортингтонским[564]. Кандидаты-виги имели большинство среди жителей графства; муниципалитет твердо отстаивал интересы тори: неожиданное явление 170 новых горожан-фрименов склонило чашу весов; поддержка была с готовностью оказана почтенными волонтерами, хлынувшими со всей Англии для содействия их политическим соратникам. Новый парламент открылся победой оппозиции, сильной громкими протестами и странными коалициями. Сэр Роберт Уолпол уже с первых же голосований понял, что не может более опираться на большинство в палате общин и благоразумно (после 21 года правления) подал в отставку (1742)[565]. Но тысячелетие счастья и добродетели, вопреки всеобщим ожиданиям, вслед за падением непопулярного министра не наступило: кое-кто из придворных лишился постов, кто-то из патриотов – характера, преступления лорда Орфорда[566] исчезли вместе с властью; после недолгих пертурбаций на старой основе вигской аристократии утвердилось правительство Пелэма[567]. В 1745 г. трону и конституции угрожал мятеж[568], не снискавший большого уважения в народной памяти; английские друзья претендента не имели мужества, враги же (большая часть нации) позволили ему проникнуть в самое сердце страны. Не обладая смелостью и, вероятно, желанием помогать бунтовщикам, мой отец неизменно поддерживал торийскую оппозицию. Служа партии, он в самый разгар кризиса принял должность олдермена Лондона[569]: эти обязанности были столь чужды его естественным намерениям и привычкам, что уже через несколько месяцев он покинул свой пост. Второй парламент, в котором он заседал, был распущен досрочно (1747): поскольку он не мог или не хотел вступать в новую борьбу в Саутгемптоне, его карьера сенатора на этом закончилась.
[Отец обладал бесценным сокровищем – любящей и преданной женой; в течение всех двенадцати лет их брака она оставалась предметом его заботы и любви. Портрет моей матери дает некоторое представление о ее красоте; об изяществе манер расскажут пережившие ее друзья; моя тетка Портен могла часами повествовать о талантах и добродетелях возлюбленной сестры. Домашняя жизнь могла бы стать призванием и наслаждением матери, но она прилагала тщетные попытки, чтобы шелковой уздой сдерживать страстные порывы своего независимого супруга. Мир расстилался перед ним; живой по натуре, с блестящей внешностью, бодрым выражением лица, любезным обращением, он с изяществом включился в великосветскую жизнь; я слышал, как он с гордостью рассказывал, что является единственным представителем оппозиции в Старом клубе на Уайтхолле, куда вход закрыт подчас даже для первых лиц страны. Приятная уступчивость его темперамента была такова, что он умел легко и как бы равнодушно приспосабливаться к любому обществу – компании лордов или крестьян, горожан или охотников; ум мистера Гиббона не вызывал восхищения, но его любили как друга и уважали как человека. Но, увы, погоня за наслаждениями наносила ущерб его счастью и состоянию. Светская жизнь вытеснила бережливость; его доходы не соответствовали расходам. Его дом в ближайших окрестностях Лондона снискал опасную славу гостеприимного и открытого для гостей места; он не был неуязвим и для более серьезной опасности – игры; огромные деньги стремительно исчезали в этой преисподней. Немногим достает силы нести груз праздности: посвятив себя купеческим делам, мой отец, быть может, был бы счастливее, а его сын – богаче. <… >
О новорожденном нельзя сказать: «Он мыслит, следовательно, существует»[570], можно утверждать лишь одно: «Он страдает, следовательно, чувствует». В этом состоянии моего несовершенного бытия я все еще не осознавал себя и мир, мои глаза были открыты, но не могли видеть; если следовать месье де Бюффону[571], разум, сия тайная и непостижимая энергия, не обнаруживал своего присутствия до сорокового дня. В течение моего первого года я оставался на ступени ниже громадной части животных тварей; предоставленный самому себе, я бы обязательно погиб[572]. Прошло по крайней мере три года, прежде чем я овладел тем, что составляет наши особенные привилегии, – умением ходить и сознательно произносить отчетливые, ясные звуки. Тело развивается медленно, но разум – еще медленнее. К семи годам я не обладал и половиной физических возможностей и роста взрослого; если бы можно было измерить столь же точно силы разума, их недостаток оказался бы куда более значительным. Тренировка рассудка соединяет настоящее с прошлым; но природа ребенка так нежна, его клетки столь малы, что новые образы изгоняют из памяти первые впечатления. Без особого успеха я заставляю себя припомнить людей и события, которые должны были бы поразить меня. Перед моими глазами, однако, – лишь отдельные сценки детства; предвыборная борьба отца в Саутгемптоне (мне было три-четыре года), мои вопли в отмщение за порку; имена его соперников – самое раннее, что я, как мне кажется, помню. Но даже эта уверенность, быть может, обманчива, и я просто повторяю то, о чем говорили позднее. Наши огорчения и радости, поступки и замыслы, относящиеся ко времени от рождения и до десяти-двенадцати лет, с нынешней нашей жизнью связаны весьма слабо. Рассказывать о жизни нам следовало бы, по здравому размышлению, лишь с отрочества.]
Смерть ребенка, предшествующая кончине его родителей, может казаться противоестественной, но она весьма вероятна: из любого числа родившихся бoльшая часть умирает, не достигнув девятилетнего возраста, не овладев своими телесными и умственными способностями. Не осуждая чрезмерную расточительность или несовершенство Природы, отмечу лишь, что вероятность неблагоприятного исхода в моем младенчестве была во много раз выше. Мудрая предусмотрительность заставляла отца всякий раз давать имя Эдуард при крещении каждому из моих братьев[573], чтобы в случае кончины старшего сына оставить в семье родовой патроним: столь слабой была моя конституция, столько опасностей угрожало моей жизни.
И самой нежной заботы едва ли достало бы, чтобы сохранить и вырастить такое болезненное создание; внимание же моей матери было отчасти отвлечено страстной привязанностью к супругу и жизнью света, вращаться в котором ее обязывали его положение и привязанности. Моя тетка, миссис Екатерина Портен[575], исполняла долг матери; при ее имени я чувствую, как слезы благодарности струятся по моим щекам. Вся нерастраченная любовь незамужней женщины обратилась на первенца ее сестры; мои болезни усиливали ее жалость; труды и свершения укрепляли ее преданность; и если хоть кто-нибудь – а такие, я верю, есть – радуются тому, что я живу, то только благодаря этой превосходной женщине. Множество дней, полных тревоги и одиночества, провела она, настойчиво пытаясь всеми способами облегчить страдания и доставить радость. Сколько бессонных ночей бодрствовала она у моей кровати, в ужасном предчувствии, что каждый час может стать последним. [Моя бедная тетка часто рассказывала мне со слезами на глазах, как я чуть не умер от истощения, когда у кормилицы кончилось молоко, как долго переживала она о том, что моя нелепая фигура (теперь она вполне нормальна) навсегда останется искривленной и сгорбленной.
Вакцинация, которую вводили тогда в Англии вопреки медицинским, религиозным и даже политическим предрассудкам, уберегла меня от опасной болезни – оспы. Одна за другой поражали меня болезни: ступор и лихорадки, чахоточный кашель и водянка, и нервные судороги, и глазная фистула, и укусы собаки, которую считали бешеной. Немного недугов недостает в перечне болезней, кои я перенес от рождения до отрочества.]
Воспоминания о частых и разнообразных заболеваниях, перенесенных мною в детстве, безрадостны. [На помощь приглашали всех практикующих врачей, от сэра Ханса Слоана до доктора Мида, Уорда и капитана Тэйлора[576]; счета от аптекарей и хирургов увеличивали расходы на докторов. Временами я проглатывал больше таблеток, чем еды, мое тело до сих пор отмечено неистребимыми шрамами от ланцетов, кровотечений, едких прижиганий. Я не очень хорошо помню о разнообразных и частых болезнях моего детства, кроме того, я не хочу распространяться на эту тему. Не прислушаюсь я к примеру самодовольного кардинала, Квирини[577], полкниги воспоминаний которого наполнены врачебными заключениями относительно его состояния. Не буду подражать и нагой откровенности Монтеня, описывающего все симптомы своей болезни и действие каждой порции лекарств на его нервы и кишечник[578].] Достаточно сказать, что в то время как всевозможные доктора-практики, от Слоана и Уорда до капитана Тэйлора, являлись, чтобы мучить меня или мне помогать, заботой о моем умственном развитии слишком часто пренебрегали ради заботы о здоровье: сострадание всегда находило оправдание поблажкам учителя или лени ученика; последовательность процесса обучения нарушалась всякий раз, когда от школьной учебы меня возвращали в постель больного.