Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 111)
<Продолжено 30 ноября 1804>
В моем классе в колледже было несколько учеников, к которым я испытывал сильную привязанность: Вентуорт, Браун, Ливингстон, Сиволл и Дальтон, каждый из которых занял видное место в жизни, за исключением Ливингстона, добродушного и талантливого юноши, умершего через год или два после получения первой ученой степени[554]. В классе впереди меня шло несколько друзей: Трэдвелл, замечательнейший ученик в свое время, чья ранняя смерть в должности профессора математики и натуральной философии и по сей день не без основания оплакивается в Нью-Йоркском Американском научном обществе, Вест, выдающийся богослов Нью-Бэдфорда[555], и Сэмюэль Куинси, простой, общительный и доброжелательный товарищ, не без таланта, элегантности и вкуса.
Я вскоре проникся возрастающей любезностью, любовью к книгам и к учебе, которые рассеяли мое увлечение спортом и даже дамским обществом. Я читал все время, но безо всякой методы и почти без разбора. Я регулярно посещал занятия и готовил свои задания безупречно. Математика и натуральная философия занимали большую часть моего внимания, о чем я потом сожалел, поскольку мне был предназначен тот жизненный путь, на котором эти науки мало использовались, а классические имели большое значение. Я обязан им, однако, вероятно, некоторой степенью исследовательской настойчивости, которой я мог бы не приобрести другим путем. Не следует опускать еще одно преимущество. Оно слишком близко моему сердцу. Мое поверхностное знание математики позволило мне впоследствии в Auteuil во Франции пройти вместе с моим старшим сыном курсы геометрии, алгебры и нескольких отраслей наук с известной степенью удовольствия, что вполне вознаградило меня за все мое затраченный время и старания.
Между 1751 г., когда я поступил, и 1754 (то есть 1755), когда я покинул колледж, случился спор между г-ном Брайантом, священником нашего прихода, и одним из жителей, отчасти вследствие его принципов, которые назывались арминианскими[556], а отчасти из-за его поведения, которое было слишком распущенным, если не аморальным. Церковный совет был созван и собрался в доме моего отца. В церкви и среди прихожан выделились партии, а в прессе развернулась полемика между г-ном Брайантом, г-ном Нильсом, г-ном Портером, г-ном Бассом касательно пяти пунктов[557]. Я читал все эти памфлеты и многие другие заметки на ту же тему и оказался вовлеченным в проблемы, выходящие за пределы моего понимания. Тогда же мне довелось столкнуться с таким духом догматизма, с таким фанатизмом среди священнослужителей и мирян, что я понял: если бы я был священником, я должен был бы занять одну из сторон и высказаться столь же определенно, сколь любой из них, или никогда не получил бы прихода или, получив его, должен был бы вскоре лишиться его. Мой разум посещали очень сильные сомнения: создан ли я для деятельности проповедника в такие времена, – и я начал подумывать о других профессиях. Я осознал очень ясно, как мне думалось, что изучение теологии и занятие ею в качестве профессии втянет меня в бесконечные перебранки и сделает мою жизнь ничтожной, безо всякой перспективы сделать что-либо доброе для своего ближнего.
Эдуард Гиббон
(1737–1794)
Научная репутация Эдуарда Гиббона создана его грандиозной «Историей упадка и разрушения Римской империи», сочинением, признанным великим современниками и устоявшим под всеми ударами, которые обрушивали на него едкие критики. Многие из брошенных ими упреков (в предвзятости, проявленной при анализе раннего христианства и его роли в судьбе империи, или в поверхностности взгляда на историю Византии) бесспорны. Но они ничуть не умаляют значения труда, совершенного историком. Труд Э. Гиббона занимает уникальное место в ряду памятников европейской исторической мысли: и по прошествии более чем двух столетий он не воспринимается как мертвый раритет или блестящая диковинка, доставшаяся от прошлого. «Истории» свойственно то обаяние, которое отличает живую классику от забавного, но пыльного антиквариата.
Э. Гиббон родился 27 апреля 1737 г. в Патни, близ Лондона. О своих родителях, воспитании и впечатлениях, полученных в детстве, он подробно рассказывает в публикуемом фрагменте воспоминаний. Пятнадцати лет Э. Гиббон был отдан отцом в колледж Святой Магдалины Оксфордского университета. Он пробыл здесь меньше года, но успел совершить поступок, возмутивший и напугавший близких: отказался от англиканского вероучения и принял католичество. С Оксфордом пришлось проститься, отец велел юноше покинуть Англию и отправиться в Швейцарию, в Лозанну. Годы, проведенные здесь, были решающими для становления историка. Упорные занятия философией, латинским и древнегреческим языками, математикой и естественными науками, первая и единственная любовь (отец не разрешил сыну жениться на Сусанне Кюршо), знакомство с Вольтером, возвращение в лоно англиканской церкви – таковы важнейшие события лозаннского периода жизни Э. Гиббона. Между возвращением в Лондон в 1758 г. и выходом в свет первого тома «Истории упадка и разрушения Римской империи» (1776) прошло 18 лет. Э. Гиббон успел послужить в гэмпширском ополчении (шла Семилетняя война), совершить путешествие по Европе, побывать в Париже, получить место члена палаты общин парламента. Впрочем, политическим темпераментом он не обладал, на заседаниях парламента не произнес ни слова, хотя и был его членом до 1783 г. Публикация последнего, шестого, тома завершила многолетнюю работу над «Историей». В 1794 г. Э. Гиббон скончался.
В 1788 г., как полагают исследователи, он начал писать воспоминания. Страницы, посвященные детским годам и родителям, по-настоящему интересны. Э. Гиббон с раздражением и даже гневом критикует тех, кто склонен видеть в детстве лучшие годы жизни. Он считает подобные утверждения либо лукавством, либо незрелостью ума, хотя и признает, что его ранние годы вряд ли типичны. Детство Э. Гиббона действительно нельзя назвать счастливым. Все мрачно, печально, тоскливо. Одиночество: пятеро братьев и сестра умерли в младенчестве, отец увлеченно выполняет обязанности светского человека, мать, преданная супругу, не слишком много времени проводит с единственным сыном. Болезни: ни одна детская хворь (за исключением разве что оспы) не пощадила ребенка, нормальное обучение дома и в школе постоянно прерывается новыми недугами, врачи не столько помогают, сколько усугубляют страдания. Отсутствие друзей: кому интересен болезненный мальчик, которого нельзя даже пригласить на спортплощадку? Школа, точнее школы: даже если они дают неплохое образование, ребенок лишен возможности воспользоваться им, он болен и не способен заниматься систематически, его удручают тирания и произвол старших товарищей и педагогов.
Мрак рассеивается только тогда, когда Э. Гиббон пишет о своей тетке, незамужней сестре матери, посвятившей свою жизнь племяннику, и о книгах, в которых смутно мерцают образы других миров, которые вытесняют – чем дальше, тем больше – грустную реальность жизни мальчика. Сначала сказки, потом герои и подвиги Троянской войны, греческие мифы, английская поэзия и беллетристика. «Чтение, не скованное никакими правилами и лишенное системы, занимало и услаждало часы моего одиночества», – признается Э. Гиббон. И увлечение историей возникает, вероятно, как продолжение все того же стремления к дальним и непохожим на действительность мирам.
В бумагах историка осталось шесть разных по объему, содержанию, времени создания вариантов мемуаров. Близкий друг и душеприказчик Э. Гиббона лорд Шеффилд, предваряя в 1796 г. ставшее классическим издание воспоминаний, уведомлял читателей о существовании этих шести набросков. Они были полностью опубликованы лишь в 1896 г. Джоном Мюрреем. Оказалось, что примерно одна треть принадлежащей перу Э. Гиббона рукописи была опущена лордом Шеффилдом: он опасался, что некоторые фрагменты чрезмерно резки и могут повредить репутации их автора. Положив в основу воспоминаний последний из написанных Э. Гиббоном вариантов, он вместе с тем дополнил его текстами, входящими в состав других рукописей.
О роли, сыгранной лордом Шеффилдом в посмертной судьбе воспоминаний друга, высказываются разные мнения. Большинство исследователей сходятся в том, что он проявил вольность, недопустимую с точки зрения современной текстологии, но добился результатов, которые заслуживают самой высокой оценки. Показательно в этом смысле, что целый ряд публикаций воспоминаний Э. Гиббона, сделанных в XX в., воспроизводил текст, подготовленный лордом Шеффилдом.
В 1966 г. Дж. А. Боннард, сохранив отличающие этот текст связанность и последовательность, восстановил изъятые в первых публикациях фрагменты. Эта публикация оценивается сегодня достаточно высоко.
При подготовке данного перевода в качестве основного использовался текст, изданный лордом Шеффилдом. В квадратные скобки взяты фрагменты, не вошедшие в издание лорда Шеффилда, восполненные Дж. А. Боннардом и содержащие важную для интересующегося детскими годами историка информацию[558].
Воспоминания о моей жизни и сочинениях
Я родился в Патни, графство Сюррей, 27 апреля года одна тысяча семьсот тридцать восьмого по старому стилю[559]; первым ребенком от брака Эдуарда Гиббона, эсквайра[560], и Джудит Портен[561],[562]. Участь раба, дикаря или крестьянина могла бы быть моею; я всегда с удовольствием размышляю о щедрости Природы, давшей мне жребий родиться в свободной цивилизованной стране, в век науки и философии, в семье почтенной, с положением и материальным достатком. По рождению я обладал правом первородства; вслед за мною родились пятеро братьев и сестра, умершие в младенчестве. [Они умерли совсем маленькими, да и я был столь мал, что не мог почувствовать тогда и не сумею оценить теперь их потерю: ее значение было бы способно определить лишь будущее. Положенная по нашим английским законам младшим детям доля в наследстве довольно существенно уменьшила бы доставшееся мне имущество, тогда как вознаграждение – их дружественное расположение – зависело бы от случайных обстоятельств характера и поведения, совпадения или противоположности наших взаимных интересов.] Не стану утверждать, что оплакиваю братьев, имена которых можно найти в приходской книге Патни; но с детских лет и до этой самой минуты я глубоко и искренне скорблю о сестре, жившей чуть дольше, – я помню, она была прелестной малышкой. Отношения брата с сестрой, не вступивших в брак в особенности, представляются мне замечательными. Это близкая и нежная дружба с женщиной приблизительно вашего возраста; привязанность, покорная, быть может, тайному влиянию полового влечения; единственная разновидность платонической любви, которую можно простить искренне и без опаски.