Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 110)

Моей матерью была Сюзанна Бойлстон, дочь Питера Бойлстона из Бруклина, старшего сына Томаса Бойлстона, хирурга и фармацевта, который приехал из Лондона в 1656 г. и женился на женщине по фамилии Гарднер из того же города, от которой у него был Питер, Забдиэль, врач, впервые введший в Британской империи практику прививки от малой оспы[547], Ричард, Томас, Дадли и несколько дочерей…[548]

Мой отец женился на Сюзанне Бойлстон в октябре 1734 г., а 19 октября 1735 г. родился я[549]. Поскольку мои родители оба были любителями чтения и мой отец предназначил свое первое дитя задолго до его рождения общественному образованию, меня очень рано начали обучать чтению дома и в школе миссис Белчер, матери дьякона Моисея Белчера, который жил в соседнем доме на противоположной стороне дороги. Не стану изводить бумагу, рассказывая забавные истории из своей юности. Меня отправили в публичную школу неподалеку от Каменной церкви, в которой священником был г-н Джозеф Кливерли, умерший в текущем, 1802 г. в возрасте девяноста лет. Г-н Кливерли на протяжении всей своей жизни являлся самым праздным человеком, какого я знал (за исключением г-на Вибирта), хотя и терпимым ученым-филологом и джентльменом. Его невнимание к своим ученикам было столь явным, что внушало мне неприязнь к школам, книгам и к учебе; и я проводил свое время, как ленивый ребенок, делая и пуская лодочки и кораблики по прудам и ручьям, изготовляя и запуская воздушных змеев, играя в крикет, в шарики, метая кольца, занимаясь борьбой, плаванием, коньками и в первую очередь, стрельбой – занятием, к которому я пристрастился с жаром, коего не чувствовал ни к одному другому делу, учению или увлечению.

Мой энтузиазм по отношению к спорту и мое невнимание к книгам настораживали моего отца, и он часто заводил со мной разговор по этому поводу. Я говорил ему, что не люблю книги и хотел бы, чтобы он оставил мысли отправить меня в колледж. «Что же ты будешь делать, сын? – Стану фермером. – Фермером? Так я покажу тебе, что это такое – быть фермером. Пойдешь завтра утром со мной на паром «Пенни» и будешь помогать мне собирать тростник. – Буду очень рад пойти, сэр». И следующим утром он взял меня с собой и в добром расположении держал меня рядом на работе. Вечером дома он сказал: «Ну как, Джон, ты все еще хочешь быть фермером?» Хотя работа была очень тяжелой и грязной, я ответил, что мне все очень понравилось. – «Ну а мне это не так уж понравилось; и посему завтра ты пойдешь в школу». Я пошел, но не был там столь же счастлив, как среди речного тростника. Мой школьный учитель, как я считал, не уделял должного внимания и времени занятиям арифметикой, и меня это возмущало. Я обзавелся учебником, полагаю, Кокера[550] и, оставаясь один дома, приложил все свои старания к тому, чтобы пройти весь курс, и прошел его, наверстал упущенное и обогнал всех учеников в школе безо всякого учителя. Я не осмеливался просить помощи у отца, потому что ему не понравилось бы мое невнимание к латыни. Так, с ленцой, я дожил до четырнадцати с небольшим лет, когда я сказал своему отцу вполне серьезно, что хотел бы, чтоб он забрал меня из школы и позволил мне заняться работой на ферме. «Ты знаешь, – сказал отец, – что мое сердце лежит к тому, чтобы ты учился в колледже, так почему бы тебе не последовать этому моему желанию? – Сэр, мне не нравится мой школьный учитель. Он столь нерадив и столь зол, я никогда ничему с ним не научусь. Если Вы будете так любезны убедить г-на Марша взять меня, я приложу все свои силы к учебе, насколько позволят мои природные данные, и пойду в колледж сразу, как только смогу подготовиться». Следующим утром первое, что я услышал, было: «Джон, я убедил г-на Марша взять тебя, и сегодня ты должен будешь пойти в его школу». Этот г-н Марш, который был сыном нашего бывшего священника с той же фамилией, держал частный пансион в двух шагах от дома моих родителей. В эту школу я пошел, получив хорошее наставление, и я начал учиться всерьез[551]. Отец вскоре мог наблюдать, как мой интерес к охотничьему ружью ослабевает и как день за днем усиливается мое внимание к книгам. Немногим более чем через год г-н Марш объявил, что я готов к поступлению в колледж. В день, назначенный в Кембридже для экзаменов кандидатов на поступление, я оседлал своего коня и позвал г-на Марша, который должен был ехать со мной. Погода была пасмурная, и собирался дождь. Г-н Марш сказал, что плохо себя чувствует и боится выезжать. Итак, я должен был ехать один. Вдобавок к этой непредвиденной ситуации грянул гром, и, ужаснувшись от мысли самому представляться таким крупным людям, как президент и члены совета колледжа, я поначалу решил вернуться домой; но, предвидя огорчение моего отца и понимая, что это обидит не только его, но также и моего учителя, которого я искренно любил, я взял себя в руки и нашел в себе достаточно решимости продолжить путь. Хотя г-н Марш уверял меня, что видел одного из преподавателей на позапрошлой неделе и передал тому все, что ему самому надлежало сказать, если бы он поехал в Кембридж, что он не боится доверить мне экзамен и уверен, что я смогу хорошо показать себя и буду достойно принят, однако у меня не было такой же уверенности в себе и всю дорогу я страдал меланхолией.

По прибытии в Кембридж я представился согласно данным мне указаниям и подвергся обычному экзамену перед президентом, г-ном Холиоуком, и преподавателями Флинтом, Ханкоком, Мэйхью и Маршем[552]. Г-н Мэйхью, чьи уроки мы должны были посещать, предложил мне перевести на латынь кусок английского текста. Он был длинен и, пробежав по нему взглядом, я нашел несколько слов, латинские аналоги которых не приходили мне на ум. Думая, что я должен перевести этот текст без словаря, я сильно испугался и ожидал, что буду отправлен назад, – этого я боялся больше всего на свете. Г-н Мэйхью направился в свой рабочий кабинет и просил меня последовать за ним. «Вот, дитя мое, – сказал он, – словарь, вот – грамматика, а вот – бумага, перо и чернила; ты можешь готовиться, сколько потребуется». Это было радостным известием для меня, и тогда я понял, что мое поступление обеспечено. Латынь вскоре была сделана; и объявили, что я принят. Мне дали тему – о чем писать на каникулах. Когда я возвращался домой, у меня было столь же легко на душе, сколь тяжко было, когда я ехал туда: мой учитель будет весьма доволен и мои родители очень счастливы. Я провел каникулы без большой пользы для себя, главным образом за чтением журналов и «Британского Аполлона». Под конец каникул я поехал в колледж и занял комнату, мне предназначенную, и свое место в классе г-на Мэйхью. Я нашел там несколько лучших, чем я сам, учеников, в особенности это Локк, Хемменуэй и Тисдэйл. Последний покинул колледж до окончания первого года, и что с ним стало, я не знаю. Хемменуэй все еще жив и стал крупным богословом, а Локк был президентом Гарвардского колледжа – место, для которого не найти было человека более достойного[553]. С ними я некогда водил дружбу, без ревности и зависти. Я быстро сблизился с ними и начал чувствовать желание сравняться с ними в науке и литературе. В науках, в особенности в математике, я вскоре превзошел их – главным образом потому, что, намереваясь идти на богословие, они считали Закон Божий и классическое языкознание более важными для себя. В литературе я так никогда и не догнал их.

Здесь было бы уместно вспомнить о том, что составляет предмет огромной значимости в жизни каждого мужчины. Мне был присущ влюбчивый характер, и очень рано, с десяти или одиннадцати лет, я стал большим любителем женского общества. У меня были подружки среди юных дам, и я проводил многие из своих вечеров в их компании, и это пристрастие, хотя и находилось под контролем на протяжении семи лет с моего поступления в колледж, возвратилось ко мне и поглотило меня с новой силой, когда я уже был женат. Я не стану обрисовывать характер или же проводить подсчет своих юношеских увлечений. Это могло бы быть расценено как неуважение к тем, которые живы, – я скажу лишь следующее: все они были умеренные и добродетельные девушки, и на протяжении своей жизни всегда поддерживали в себе эти свойства. Ни одна девица или дама не имела когда-либо повода покраснеть от смущения под моим взглядом или из сожаления о своем знакомстве со мной. Ни один отец, брат, сын или друг не имел повода для огорчения или негодования по поводу моих отношений с их дочерью, сестрой, матерью или состоящей с ними в каком-либо ином родстве особой женского пола. Мои дети могут быть уверены, что у них нет и никогда не было незаконного брата или сестры. Утверждаю это с невыразимым утешением для себя, со всей искренностью и правдивостью, и я полагаю, что обязан этим благом своему воспитанию. Мои родители настолько презирали всякого рода распущенность, постоянно выставляли напоказ такие картины бесчестия, низости и погибели, что мой природный темперамент всегда осаждался моими принципами и чувством приличия. Эта добродетель тем более укоренялась во мне и тем более оказывала на меня влияние, чем больше я наблюдал примеров последствий иного поведения. Ржавое пятно на всю жизнь – вот неизбежное следствие незаконной любви как в Старом Свете, так и в Новом. Счастье жизни зависит в большей степени от невинности в этом отношении, чем от всей философии Эпикура и Зенона, не дополненной ею. Я мог бы слагать романы или истории, столь же чудесные, сколь романы, о том, что я узнал или услышал во Франции, Голландии и Англии, и все это служило бы подтверждением тому, что я усвоил в своей юности в Америке, – что счастье потеряно навсегда, если потеряна невинность, по меньшей мере до тех пор, пока не придет раскаяние, настолько суровое, чтобы уравновесить все прелести распущенности. Раскаяние само по себе не способно восстановить счастье невинности, по крайней мере в этой жизни.