Коллектив авторов – Человек с бриллиантовой рукой. К 100-летию Леонида Гайдая (страница 48)
Сходным образом перекликаются сюжеты гайдаевского «Ивана Васильевича» и «Пришельцев» Жана-Мари Пуаре, лидера французского проката 1993 года[436]: персонажи обоих фильмов попадают из средневековья (XII век во французском варианте, XVI – в советском) в XX век, на чем и строится комический эффект, подчеркивающий контраст между двумя эпохами. Не говорю уже о том, что сцены с многолюдными плясками из «Ивана Васильевича» (толпа бояр в красных кафтанах) рождают в уме ассоциации с некоторыми эпизодами из картин Жерара Ури с, казалось бы, совершенно иным фоном – например, с танцами раввинов из «Приключений раввина Якова»[437], фильма, снятого все в том же 1973 году и тоже напичканного переодеваниями и погонями.
Помимо зрительных и звуковых приемов, понятных в любой стране, западную аудиторию могли бы заинтересовать и тронуть другие элементы фильмов Гайдая. Ведь в них показан советский быт образца 1960–1970‐х годов: обстановка в квартирах, взаимоотношения супругов, семейная жизнь, равно как и более подозрительные с точки зрения властей вещи. Гайдай обнажил проблему алкоголизма, открыто заговорил о сексуальности и в то же время – об остатках религиозного чувства. Также он изобразил советское общество более «буржуазным», чем того требовало начальство: с дорогими ресторанами и дефилирующими по сцене полуголыми манекенщицами. Он высмеивал тех, кто обязан по должности следить за жизнью и моральным обликом соседей, обнаруживал, облекая это в комичную форму, существование черного рынка и разного рода жуликов и взяточников, кочующих из эпохи в эпоху.
Кроме того, поэтические и сюрреалистические элементы, которыми пронизаны его фильмы, – в «Бриллиантовой руке», например, оживает жареная утка, в «Двенадцати стульях» скелет отбивает такт, в «Иване Васильевиче» герой шевелит ушами, а лошадь поет, – могли бы не только покорить западного зрителя, но и дать ему почувствовать дистанцию, отделяющую провозглашаемые в СССР лозунги, включая и принципы соцреализма, от действительной жизни, которая была гораздо сложнее лозунгов и изрядно удивила Запад, когда с началом перестройки открылась ему.
Фильмы Гайдая не поставлялись Франции и не были там оценены. Задумаемся над определением культуры, над ее границами и ролью – вопросами, вновь сделавшимися сегодня крайне актуальными. В сущности, культура есть явление национальное (и даже ограниченное еще более узкими рамками) и в то же время – транснациональное. Конечно, отчасти она отсылает к местной культурной и социально-политической специфике (например, для советского человека зарубежный круиз значит гораздо больше, чем для француза), но она же легко преодолевает границы, объединяя людей из разных стран, о чем свидетельствует вся мировая история культуры.
Любое произведение искусства несет на себе печать времени и места, изобилует нюансами, которые не сможет до конца понять и оценить ни иностранец, воспитанный в другой культурной среде, ни человек иного поколения. Так, фраза, брошенная одним из персонажей «Ивана Васильевича» своей возлюбленной – «Жди меня, и я вернусь», – будет по-разному воспринята в СССР, где все узнают в ней строчку из стихотворения Симонова, и во Франции, где эти слова не вызовут в памяти ничего определенного. То же касается и постановки гоголевского «Ревизора» в «Двенадцати стульях», озадачившей критика журнала «Positif», который признавался, что так и не понял, что это – «робкая фронда» или «попытка пнуть лежачего»[438]. Непереводимы каламбуры; советские реалии были и остаются непонятны французам, как, впрочем, и современной российской молодежи. Но неужели все это так принципиально, что может помешать оценить эти фильмы? И не могут ли они сами стать средством к тому, чтобы лучше разобраться в этих деталях, нюансах, реалиях и усвоить их? Но как бы там ни было, если гайдаевские комедии до сих пор заставляют смеяться российского зрителя, значит, они тоньше, сложнее, талантливее, чем считали французские критики в 1960‐е и 1970‐е.
Тем не менее, поскольку ни советские организации, занимавшиеся прокатом, ни французы, покупавшие и рецензировавшие эти фильмы, не признавали за советской массовой культурой вообще и за картинами Гайдая в частности ни ценности, ни значения, французская публика была убеждена, что русские не умеют смеяться. Видимо, французам надлежало удостовериться, что и в русском, и в советском обществе, равно как и в культуре, юмора как такового не существует. Этот стереотип настолько укоренился, что, когда в Париже в 2015 году был учрежден ежегодный кинофестиваль, провозгласивший целью помочь французам лучше узнать русских и косвенным образом способствовать популяризации современной России, в первый раз он прошел под названием «Когда русские смеются». Образно говоря, предполагалось показать Россию с неизвестной стороны. Фестиваль 2015 года открылся классической комедией Гайдая «Кавказская пленница»[439]. Он имел продолжение, проходя под патронажем официальных представительств России во Франции (российское посольство, «Российский духовно-культурный православный центр», недавно построенный в Париже) и крупных российских компаний («Российские железные дороги», Газпром, Росатом и др.), причем его оргкомитет включает по крайней мере шесть бывших членов «Комиссии по вопросам кино» при обществе «СССР – Франция».
В конце 2021 года «Российский духовно-культурный православный центр» объявил, что «по случаю старого нового года, который русские отмечают 13 января», учредители описанного нами фестиваля устроят в кинотеатре на Елисейских полях «особый вечер с музыкой, пирожками, водкой <…> и показом одной из лучших российских комедий „Иван Васильевич меняет профессию“ режиссера Леонида Гайдая». Какое фантастическое смешение жанров! Как будто Гайдаю суждено было стать символом России во Франции, наравне с водкой и пирожками, новоизобретенными тысячелетними праздниками и свежепостроенными церквями. Как бы там ни было, Гайдай – одно из самых привлекательных, человечных лиц страны эпохи брежневского застоя и остается им сейчас, когда между Францией и Россией вновь по понятным причинам растет стена отчуждения.
Имидж Гайдая: гомо советикус или редкая порода?
Разговор с Евгением Яковлевичем Марголитом о феномене режиссера Гайдая был запланирован задолго до «дедлайна» настоящего сборника. Это не помешало убить все сроки. Сначала все пошло насмарку из‐за начала полномасштабной агрессии России в Украине, потом дисциплинированные авторы прислали тексты, но редактор-составитель оказался вынужден устраивать жизнь своей семьи в условиях, не очень похожих на предыдущие двадцать лет жизни. Но лучше хоть как-то сделать, чем не сделать вообще. Мы надеялись, что удастся выстроить отношения с архивами, откуда будут взяты всяческие искрометные истории, в первую очередь о сдаче фильмов и пробивании их сквозь не очень умственные, но просто тупые и непролазные плотины Госкино. Но свои отношения с архивами пустили в дело только те авторы сборника, которые либо попали в них до отъезда, либо остались в России. Кто не успел, тот с ними дела не имел.
Исследовательского прироста, в отличие от предыдущих материалов настоящего сборника, нижеследующая публикация не дает. Зато здесь есть идеи Евгения Яковлевича и попытка передачи его интонации, что очень важно как с точки зрения тех, кто эту интонацию знает и любит, так и для тех, кто по каким-либо причинам не имеет возможности пообщаться очно. Гайдай входит в число не секретных, но не всегда явных эстетических предпочтений ведущего специалиста по советскому кино – одного из наиболее тонких его знатоков и обладателя безошибочной интуиции, которая воспитывается лишь безбрежной насмотренностью. Общаясь с Марголитом, я часто ловлю себя на обещании когда-нибудь написать его концептуальный портрет под названием «По ту сторону синефилии». Название объясняется тем, что по эту – просто синефилы, они же киноманы, говоря по-русски, а по ту – только Марголит.
Мы созвонились по зуму, потому что в Москве было уже не встретиться, а юбилей Гайдая приближался.
Братья Маркс? Ну не знаю, может быть…
Вот это скорее! Я подозреваю, что в нашем кино Леонид Гайдай, если хотите, бастард. Даже байстрюк! Вы правильно ставите вопрос. Ведь Гайдай когда учился? На рубеже сороковых-пятидесятых годов, когда была основана фильмотека ВГИКа на основе Рейхсфильмархива. И Госфильмофонд пополнился за десять лет до этого за счет присоединенных – если мягко выразиться – областей, из чьих прокатных контор были вывезены копии, в первую очередь, американских картин. Кинематографисты СССР жадно набросились на них, потому что на протяжении 1930‐х годов это были более чем эпизодические встречи.
Поколение фронтовиков, которое делало кинематограф оттепели, училось на голливудской традиции. Декларировать это было не принято, как вы понимаете, но эта традиция очень многое дала. Возьмем, например, картину «Огненные версты» Самсона Самсонова. Это же просто модель «Дилижанса» Джона Форда, пересаженная на материал гражданской войны. <Оператор этой картины –