Колин Глисон – Механический скарабей (страница 37)

– У меня есть увеличительное устройство, которое крепится на голове, – сообщил Грейлинг. – И оно устанавливается перед глазом. Уверен, оно заметно облегчило бы вашу работу.

Я сдалась и, опустив лупу, повернулась к нему.

– Что такого важного могло произойти, что вы сочли нужным нарушить свой напряженный график и приехать ко мне домой?

Когда я задала этот вопрос, выражение его лица стало серьезным.

– Я решил, что лучше лично сообщить вам новость. Лилли Кортвилль мертва.

Я вздрогнула и уронила увеличительное стекло на пол, и оно разбилось у моих ног.

– Мертва? Нет! Нет! Как? Когда?

Нужно отдать Грейлингу должное: мою неуклюжесть он оставил без комментариев.

– Может быть, мы ненадолго отойдем туда, где можно поговорить?

Я ощутила внутри страшное, давящее чувство.

– Лилли мертва?

Это казалось нереальным. Всего несколько часов назад я была в ее гостиной и разговаривала с ней.

Грейлинг кивнул. Его лицо все еще оставалось серьезным.

– Я счел, что будет лучше, если вы получите информацию от официального представителя полиции, а не из других источников.

Я переступила через осколки стекла, и мы вышли из лаборатории. Понимая, что рядом находятся чуткие уши миссис Рэскилл, я предложила:

– В конце квартала есть небольшой парк. Может, мы могли бы присесть там и поговорить?

Стоило мне произнести эти слова, как я поняла, насколько нелепо они прозвучали. Мои проклятые щеки снова запылали, и я уставилась в пол, чтобы не встретиться с ним взглядом и не увидеть в них удивления или отвращения. К моему облегчению, инспектор оставил при себе свои обычные высокомерные комментарии.

– Посидеть в парке было бы чудесно. Я весь день оставался взаперти, работая над этим делом, – согласился он.

Мы шли по улице рядом, и он предложил мне свою руку. С его стороны это было весьма учтиво и не означало ничего, кроме того что у него хорошие манеры. Я взяла Грейлинга под руку, потому что всегда оставалась вероятность столкнуться с неприятными препятствиями. А когда вы идете по улице в тяжелых юбках и обуви на каблуках в форме песочных часов, сделать это без чьей-либо помощи бывает достаточно сложно.

Мне не хотелось повторения неприятности с падением, как это произошло на балу.

Казалось, Грейлингу нужно было откровенно поговорить со мной, и, когда мы подошли к парку, он сказал:

– Сегодня в час дня в Скотланд-Ярд пришло сообщение. Мисс Кортвилль была найдена бездыханной в своей спальне около полудня. Она не подавала никаких признаков жизни, и кожа вокруг ее рта и носа приобрела синеватый оттенок.

– Отравление или удушье, – сделала я мгновенный вывод и незаметно взглянула на инспектора.

– Скорее всего, отравление, – мягко уточнил Грейлинг, когда мы подошли к парку. – Улики говорят в пользу этого, но мы еще не закончили расследование.

Парк представлял собой не более чем механизированную скамейку под большим деревом с высаженным вокруг него аккуратным цветником. Иногда я видела здесь одного ребенка или двух детей, играющих в мяч на небольшом травяном газоне, но они сами были настолько малы, что им не нужно было много места.

– Какие улики?

Я отпустила его руку, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно.

Все еще пребывая в состоянии шока от последней печальной новости, я пыталась понять, почему Грейлинг решил сообщить мне об этом. Неужели он наконец начал принимать тот факт, что я участвую в расследовании?

Грейлинг указал на скамейку, которая пока оставалась неподвижной. Но стоило мне приблизиться к ней, чтобы сесть, как он жестом остановил меня, вытащил из кармана платок и протер поверхность сиденья, а затем отступил назад, чтобы я могла сесть. Это была непростая задача – сидеть на скамейке со спинкой, наклонившись вперед, потому что на ней не было предусмотрено место для турнюра. Но я старалась носить довольно маленькие и практичные турнюры, и сегодняшний день не был исключением, благодаря чему смогла устроиться с относительным комфортом.

– Рядом с ее кроватью нашли маленький прозрачный пустой флакон. Я почувствовал запах горького миндаля, – продолжил инспектор, когда я уселась.

– Цианид?

Грейлинг кивнул, а затем, задумавшись на некоторое время, сел рядом со мной. Между нами было достаточное пространство: я сидела на одном конце скамейки, а он – на другом. Тем не менее казалось странным вот так сидеть с инспектором Грейлингом в парке, спокойно разговаривая, а не конкурируя и не пикируясь с ним.

– Я подозреваю, что это мышьяк. Во флаконе осталось достаточно вещества, чтобы исследовать его и узнать наверняка. Там были записка и еще один предмет, который, вероятно, вас заинтересует.

– Египетский скарабей.

Выражение, мелькнувшее на его лице, исчезло так же быстро, как и появилось. Я снова его удивила.

– Да, вы правы. Там был скарабей с изображением Седмет или Сетмет…

– Сехмет.

– Верно, – кивнул он. – Изображение Сехмет появилось, как только скарабей открылся. Он находился на кровати, рядом с флаконом и запиской.

– Лилли написала записку, чтобы все выглядело так, будто она покончила жизнь самоубийством.

– Все указывает на то, что она действительно ушла из жизни по своей воле, – сказал Грейлинг.

По тону было понятно, что инспектор не собирается со мной спорить. Но все же в его голосе слышалось сомнение, эхом отзывающееся и в моей голове. А как насчет жука? Неужели у Лилли был другой скарабей, кроме того, что был найден в ее комнате? А вдруг кто-то (отравитель?) решил оставить некое предупреждение или сообщение? Ведь такой же скарабей был найден рядом с телом Мэйлин Ходжворт.

Внезапно одна из этих мыслей словно выкристаллизовалась, и тогда я все поняла. Леди Косгроув-Питт была сегодня в доме Лилли Кортвилль.

– Что случилось, мисс Холмс? У вас появились какие-то догадки?

– Я…

Я поняла, что не могу озвучить свои подозрения. Во всяком случае, не ему и, конечно, не без доказательств. Но то, что леди Косгроув-Питт была причастна к произошедшему, стало очевидно. Должна быть причастна. Такое совпадение невозможно.

Я была настроена еще более решительно: пойти сегодня вечером в ломбард «У Витчерелла» и увидеть Анх. И, если это будет возможно, разоблачить ее.

– Я… м-м-м… подозреваю, что в записке говорилось о том, что она не хотела причинить боль матери?

Грейлинг пристально посмотрел на меня. Сейчас его глаза показались скорее зелеными, чем серыми, и его пристальный взгляд заставил меня нервничать.

– Это все, что вы подозреваете? – спросил он с легкой насмешкой в голосе.

– Что говорилось в записке?

– Там и правда было что-то об этом, – ответил инспектор, все еще наблюдая за мной.

Из внутреннего кармана он достал записную книжку и самопишущую ручку с резервуаром. Перелистывая страницы, он остановился на одной и прочитал:

«Мне очень жаль, матушка и батюшка. Я вас люблю. Но я больше не могу жить с этим бременем. Лилли».

Я быстро заморгала, непривычно чувствуя, как слезы застилают глаза. Какое бремя могло быть настолько тяжелым, что она не смогла его вынести и решила выбрать смерть, а не жизнь?

Лилли решила оставить своих родителей. Какова бы ни была причина, она приняла яд. И ушла из жизни.

У меня перехватило горло, а глаза жгло, нос стал мокрым. Почему я так расстроилась? Я ведь едва знала эту девушку. Однако меня охватило чувство, похожее на ярость и одновременно скорбь, по отношению к несчастной. Я была зла на то, что она приняла решение оставить своих родителей, покинуть их, чтобы они задавались вопросом, чем это заслужили.

Я знала, каково это, потому что меня саму оставили. Я была брошена без предупреждения, без единого шанса исправить то, что было не так. Меня оставил один из родителей.

На самом деле я бы сказала, что они оба меня бросили.

Грейлинг что-то вложил мне в руку. Я посмотрела вниз и увидела в своей ладони его платок. Я резким движением промокнула глаза, расстроенная тем, что обнаружила в себе такое разнообразие эмоций.

– Уже подтверждено, что записку писала она? – спросила я, понимая, что мой голос дрожит и звучит хрипло.

– Да, – ответил Грейлинг.

И даже в этом простом слове я услышала его сильный шотландский акцент. Он не был таким равнодушным, каким казался.

Я вытерла нос, а затем, вместо того чтобы вернуть грязный носовой платок, убрала его в потайной карман юбки. Никогда не допускайте, чтобы эмоции брали верх над вашим расследованием, наблюдением или умозаключением. Именно чрезмерность эмоций, по словам дяди Шерлока, мешает женщине принимать рациональные решения и делать правильные логические выводы. Я на протяжении последних семнадцати лет пыталась опровергнуть это утверждение. По крайней мере, в отношении себя.

Я постаралась отбросить эмоции и пересмотреть все факты. Зная, что существуют зацепки, которых Грейлинг либо не заметил, либо решил не упоминать, я тем не менее могла выдвинуть три теории: либо Лилли Кортвилль сама написала записку и приняла яд, либо ее заставили написать записку, а затем выпить яд, либо записка была написана при других обстоятельствах и теперь кто-то ею воспользовался, чтобы выдать убийство за самоубийство.

А если это действительно самоубийство, то где она взяла яд?