Колай Мартын – Загородная природа городского человека (страница 8)

Воздух, словно свет в Космосе, воздух невидим, прохладен, лезет под веко, в ноздрю, в ухо. Сквозь тонкую щель, оставленную поднятым стеклом, воздух влетает в салон автомобиля, холодит макушку, пролетает в нагретый салон и исчезает неизвестно куда, сквозь какие щели.

Городской человек, излазив всю Планету, не найдя своей природы, ставшей реликтовым шумом, сидя в медитации понимает, что жизнь на этом не кончается, что его природа обязательно вернётся, некуда ей деваться из подводной лодки, есть захочет и вернётся.

Городской человек, открыв глаза и обнаружив себя на вершине скалы, торчащей над пропастью или на берегу далёкого моря, почувствовав себя частью Вселенской природы, с такой неохотой встаёт на ноги, с такой неохотой думает о возвращении в город, с такой неохотой думает о множестве безтолковых предметов, которые придётся пересчитывать, что втайне от себя желает своей природе подольше шляться по Вселенским просторам.

Дед повернул на Проектируемый проезд, проехал по микрорайону Заболотье, и встал перед длинной, периодической пробкой на Долгопрудненском шоссе, образующейся перед железнодорожным переездом в Новодачной.

- Мостки поставили. Парк собираются разбить?

- Увидим.

- Осушили Заболотье

Четыре дворняжки, три щенка и сука, сидели на противоположной обочине дороги, наблюдали за проезжающими автомобилями, тявкали стоящим в пробке.

Водитель «Газели», стоявшей впереди, в двух автомобилях от нас, вышел из машины с полиэтиленовым пакетом в руках, вышел на середину шоссе, втаскивал из пакета бутерброды, кидал собакам.

- Деревню выселили?

- Несколько домов осталось. Сдают в основном.

- Деревьев сколько посохло. В болоте стояли, сохли, болото осушили, всё равно сохнут. Какая природа гибнет! Ведь, сколько выхлопных газов, пока стоим, вырабатываем! Чайки ядовитой рыбой птенцов выкармливали. Хоть чайки улетели в новое место, может там рыба чистая. А здесь, на Бусине свалку насыпали, сколько отравы на свалку выбрасывают, сколько отравы в реку стекает, а потом вся эта отрава, - в пруд. И народ ещё купается! В Малайзии орангутангов живыми в землю закапывают, живыми сжигают, палками забивают из-за пальмового масла! Ведь просто, перестань жрать это пальмовое масло, которое только в тропиках переваривается, а северному человеку это пальмовое масло, - яд натуральный! И орангутанги будут живы и люди выздоровеют! Как же орут лисы, с которых с живых шкуру для шуб сдирают! Я на этих дур со шкурами через плечо смотреть не могу, уничтожил бы! Сводить бы их всех на скотобойню, чтоб послушали, как их шубы орут, принимая смерть лютую!

Дед посмотрел на свои дрожавшие руки, повернулся к пиджаку, достал из кармана таблетки, вытряс одну на ладонь, бросил в рот, положил таблетки в карман пиджака, достал с приборной доски бутылку с водой, выпил несколько глотков.

- На таких, вот, дур, мужики ведутся, и гибнут. Мужики глотки друг другу рвут, чтоб такой, вот, дуре присунуть, которая и понять не может, зачем ей это надо! Нарожают такие, вот, дуры детей, потом катают коляски, а на глупеньких личиках единственное выражение, - зачем мне это надо? К таким, вот, дурам уходят от нормальных баб, потом на пузе обратно приползают, а поезд ушёл. Сколько же мужиков спилось из-за этих пластмассок!

- Туда им и дорога.

- А?

- Естественный отбор.

Дед всматривался в лицо Прокопа.

- Ты то, чего не женишься?

- Ты же сам говорил, чтобы не спешил влезать в этот хомут. Тем более нормальных баб днём с огнем.

- В Союзе с бабами лучше было. Хоть и бедно жили, но берегли в себе что-то, отчего выстояли. «Еврейский» магазин помнишь?

- Не помню. Мы переехали, когда мне было три года.

- Директора «еврейского» ты точно, не помнишь. Где мы раньше жили, был магазин. Он и сейчас там стоит. В этом магазине всегда было всё. А перед праздниками всегда что-нибудь выкидывали: колбасу, рыбу, заказы. Директор этого магазина жил в двенадцатом доме. Мы всегда знали, когда, что в магазине выкинут. Со временем слухи о «еврейском» магазине расползались, народ приезжал с Ленинского проспекта, но суть не в этом. Директор жил, как член политбюро. Ездил на «Волге», от двенадцатого дома до магазина пешком десять минут, а он на своей «Волге». Его посылали в ГДР на два года по обмену опытом. Когда он из ГДР вернулся, в «еврейский» начали немецкие товары завозить. Жена у него умная, красивая, работала бухгалтером в его магазине. Жил, как царь. Когда нас переселили, им дали трёхкомнатную квартиру на десятом этаже в нашем доме. Он нас приглашал после ремонта. Квартиру отделал Своё место в «еврейском» он кому-то продал, и с кем-то открыл сеть магазинов. В Москве почти не жил, по заграницам отдыхал. Когда приезжали с женой в Москву, жили в нашем доме. А встретил он такую, вот, с мехами через плечо, купил ей квартиру и ушёл от жены. Но, годы берут своё. Выгнала его любовница. Он к своей жене, а она его на порог не пустила. Бросила ему матрас, одеяло, мужик первый год на лестнице ночевал. Утром зайдёт, побреется, зубы почистит и на лестницу. Он в суд. А любовница доказала, что он ей изменял. Тем более не расписаны. Начал пить, на работе его опускали-опускали, выгнали. Мужик всё пропил. Жил под лестницей, без квартиры, без машины. С помойки мебель принёс. Жена ему поесть приносила, мыться пускала, мужики, когда с ним выпьют, посидят. А тут, как с цепи сорвался. Бабы такие, бабы сякие, и твоя жена такая, и твоя жена такая. Мужики ему морду разбили, не разговаривают, а он всё равно. Ольгу встретил, на Ольгу попёр. Ольга ему разок влепила, успокоился. А сегодня ночью чувствуем, дымом пахнет. Шашлык, что ли кто во дворе жарит? Вышел на балкон, а из-за лестничной двери дым. Я пожарную. Пожарные приехали, потушили, а мужик сгорел. Напился вечером, и сгорел. Жил, как член политбюро, а сгорел бомжем. Утром прохожу мимо лестницы, полусгоревшая дверь распахнута, лестница вся чёрная, оттуда, так, - Дед скосил на меня глаз, помахал ладонью перед лицом, втянул носом воздух, - человечинкой несёт.

Железнодорожный переезд в Новодачной в параллельном мире работает генератором случайных чисел и пропускает автомобили то по одному, то группами по три-четыре-семь, то по десятку.

Природа городского человека, вернувшись к развалинам родного чуланчика и выспавшись под развалинами, на своей полке, сохранённой с любовью и с надеждой, на чистом белье, встав, может на следующее утро, может через несколько лет, выходит из чуланчика, не обращая внимания на строгие взгляды и окрики. Побродив под рухнувшими, кое-где закопченными, валяющимися кое-как каменными блоками, создавшими запутанный, но безтолковый лабиринт, осмотрев кучи хлама, наваленные в дальних тупичках и закоулках, природа городского человека выходит из-под развалин, чтобы умыться, поесть, улыбнуться Солнцу и предложить проходившей мимо женщине чашечку кофе и один из бутербродов с сыром.

Дед включил зажигание, двигатель заорал, словно тянул гружёный ЗИЛ, из выхлопной трубы вырвалось облако чёрного дыма. Дед взглянул в зеркало заднего вида, переключил скорость. Двадцатьчетвёрка осторожно двинулась вперёд по переезду.

- Зажигание надо перебрать. Всё руки не доходят, никак не отрегулирую. Где поедем?

- По Лихачёвскому. На Дирижабельной перед переездом пробка.

Если Читатель въезжал в Долгопрудный по Лихачёвскому проезду, объехав пост ГАИ, повернув перед развалинами недостроенного здания, повёрнутого фасадом красивого скелета к рекламному щиту у перекрёстка и маленькому рынку искусственных цветов, Читатель мог обратить внимание на то, что дорога обратно, даже, если Читатель возвращается по той же само дороге, дорога обратно отличается от дороги туда, куда Читатель ездил.

Читатель, сместившись относительно неподвижной системы координат, видит те же предметы с нового ракурса, с новыми светотенями, с новыми пропорциями крон и пересечениями ветвей, с новым количеством кирпичей в стенах зданий, построенных по сторонам проезда, с новыми углами наклона крыш и оконных рам относительно почти незаметного поворота Лихачёвского проезда. Обратная дорога может быть так непохожей на дорогу в ту сторону, в которую Читатель ездил, что Читатель может заблудиться, приняв обратную дорогу за дорогу туда, и повернув обратно или в сторону, Читатель может уйти с правильного направления и проплутать некоторое время по неизвестным закоулкам родной местности.

- Рыжего помнишь? Дед повернул голову в сторону главного въезда на Долгопрудненского кладбища.

- По фотографиям.

- У вас где-то лежит. Золотые руки были у мужика, спился. Мы в карбюраторном цеху работали за соседними столами. На его столе всегда был бардак. Рыжий уйдёт на обед, а я на его столе приберу, порядок сделаю, всё разложу по ящикам. Рыжий возвращался, минут десять смотрел на голый стол, потом выдвигал ящики и высыпал всё из ящиков на стол! Дед засмеялся, закинул голову назад, покраснел, шмыгнул носом, вытер нос рукавом. - Царство ему Небесное. Дед перекрестился.

Голые, простые, прозрачные осколки фары и стёкол, валявшиеся на перекрёстке, Солнце высмотрело до последнего.

От фуры и от иномарки на асфальте остались чёрные следы шин.

Дед выставил локти, крутил руль.

Новый бульвар от поворота с Лихачёвского проезда выглядит красивой, но плоской декорацией.