Колай Мартын – Загородная природа городского человека (страница 7)

Дед откинулся на спинку сидения, на первой скорости, осторожно двигался вперёд, осматривался, словно первый раз проезжал по Северному проезду.

Поперёк тропинки, лежащей за мелким кюветом, поперёк кювета, капотом к деревянному забору, задрав вверх багажник, стоял чёрный внедорожник. Напротив, в нескольких метрах за поворотом, на въезде на конечную остановку автобуса, правыми колёсами на газоне, у кустов, притаился полицейский автомобиль. В полицейском автомобиле на переднем сидении сидел полицейский, заполнял протокол, на заднем сидении сидел стильно одетый мужчина, у полицейского автомобиля стояли двое полицейских и двое мужчин, три иномарки стояли за полицейским автомобилем, в последней иномарке сидела женщина.

Дед на первой скорости проехал мимо поворота на конечную остановку, проехал дальше.

- Кто их сюда принёс? Дед осматривался, крутил головой.

В тени высоких деревьев прохладный воздух, словно Космос, густой и безцветно-мглистый, вливался в салон «Волги», нагревался и исчезал неизвестно куда, сквозь какие щели.

Дед и Прокоп объехали остров высоких деревьев. Частые, одноэтажные типовые дома, мимо которых проехали, окрашенные все в светлую охру. Запомнилось так, окружённые высокими дубами и вязами, с цветами в палисадниках, стена домов в ярких солнечных агонизирующих пятнах, частные дома, после высоченных многоэтажек новых микрорайонов, выглядели удивительно, необычно, резонировали с содержимым чуланчика, почти забугорным откровением откликались на удивление. Сорок минут, плюс-минус, до центра города, когда нет автомобильных пробок, а здесь такой сказочный уголок.

Дед осторожно вырулил на конечную остановку, медленно прокрался мимо полицейского автомобиля и трёх иномарок.

Женщина, сидевшая в третьей иномарке, положила локти на руль, держала перед глазами телефон, уставилась в дисплей телефона, играла в какую-то игру.

Мы выехали на проезд. Дед пристроился к веренице автомобилей, выключил заживание, поставил автомобиль на ручник, достал с приборной доски бутылку с водой, откинулся в кресле, поднёс бутылку к лицу, всмотрелся в бутылку, сделал несколько глотков, закрыл бутылку, бросил бутылку на приборный доску.

- Что в мире твориться Дед покрутил руль обеими руками. - Не проехать Усилитель надо менять. Пока человеку не въебёшь по морде, он так и будет гадить. А въебёшь, человек отступит на шаг, сплюнет красные слюни и, хоть и не перестанет вонять, но говном перестанет кидаться. При Союзе такого не было. Бедно жили, но говном друг друга не мазали. Вот, помнишь? Дед отодвинул тряпку, лежавшую рядом с рычагом переключения скоростей, сжал своей ручищей, поднял, показал дубинку со свинцовым сердечником. - Твой отец из берёзового черенка сделал, когда в школе занимался своим каратэ. Вторая вот, под сиденьем. Дед ткнул пальцем в дверцу.

Прокоп не помнил. Прокоп никогда не видел у Деда дубинки. Прокоп смотрел на Деда, - плечи опустились, шея стала тоньше, на пальцах вздулись суставы, хромал сильнее, сорванную спину держал прямо, ходил, наклонившись вперёд всей прямой спиной.

Дед положил дубинку, снял автомобиль с ручника, включил зажигание, проехал несколько метров, выключил зажигание.

Дед откинулся на сидении, положил руки на колени, смотрел вперёд.

На зелёный свет светофора успевали проехать три автомобиля. Впереди нас стояли четырнадцать автомобилей.

Городской человек, когда его городская природа, такая тихая, приятная на взгляд, вдруг, словно Биг Бэнг вырывается наружу из чуланчика, когда городской человек прилагает нечеловеческие усилия, чтобы сохранить хотя бы фундамент своего рухнувшего мира, когда природа городского человека, зыркнув на горожанина из ставшей прозрачной не то головы, не то ночного неба, исчезает неведомо как, неведомо куда, городской человек, почувствовав внутри себя неожиданную лёгкость, неожиданное пространство, незаполненную необязательность, городской человек, носком ботинка тыкнув каменные блоки рухнувших законов и правил, старается занять себя поисками своей исчезнувшей природы и, заодно, изучением того, что так отличается от его внутренней природы.

Городской человек, сидя на развалинах чуланчика и наблюдая внешний мир, с удивлением замечает, что многое из того, что он считал не существующим, существовало до Биг Бэнга, что каменные блоки, из которых он строил чуланчик для своей городской природы, существовали до Биг Бэнга, что возраст многих чёрных дыр значительно превосходит возраст Вселенной, что законы и правила, которыми городской человек отгородился от Вселенной, существуют только в его голове, работающей по общему Вселенскому принципу ЮэСБи и отражающей внутрь его черепной коробки мысли, не приемлемые во внешнем мире.

Городской человек, если позволяют средства, отправляется в путешествия по континентам Земного шара в поисках своей городской природы или ищет свою природу на дачном участке, или гуляет по городским паркам и соседним кварталам, по заброшенным стройкам, по заброшенным заводам и замечает вокруг себя столько прекрасного и удивительного, что забывает, даже по вечерам перед сном, заглянуть под развалины своего чуланчика, чтобы проведать тени, прижившиеся в его организме до Биг Бэнга.

Городской человек лазает по брошенным деревням, по подземным пещерам, гуляет по закрытым дорогам и засекреченным городам, городской человек плавает по морям и океанам, перелопачивает неизвестные коралловые острова, городской человек залазит в такие непроходимые топи и бредни, что, если вылазит из бредней живым, то уходит в горы или на берег моря, садится в позу лотоса, рассматривает изнутри себя свои сросшиеся кости, зарубцевавшиеся укусы, царапины и порезы, городской человек садится в позу лотоса и плачет тихими, беззаботными слезами.

Природа городского человека, бросившись сразу во все возможные стороны, ударившись всей грудью о небесную твердь, загудев, словно все водопады мира, словно все штормы, ураганы и бури, словно все крылья всех птиц, природа городского человека улетает за все пределы, осыпавшись внутрь Вселенной тем, что отразилось от внутренней поверхности небесной тверди, собирает на обратном пути свои иллюзии в некоторое подобие своего бывшего организма и прилетает к городскому человеку жуком бронзовиком, жужжит в квартире, бьётся в оконное стекло или прилетает бабочкой, садится на капот и сидит, расправив крылья.

Бабочка задрала брюшко, расправила хоботок, свернула хоботок, подняла одну лапку, сложила крылья, подняла вторую лапку и взлетела, повисела над капотом несколько секунд, словно собиралась с мыслями.

- В понедельник собрался ехать на техосмотр, сел, а сцепление провалилось. Движок осмотрел, тросики проверил, под днище залез, всё нормально. Сел, педаль нажал, сцепление проваливается. Звоню автомеханику, у которого техосмотр прохожу, приезжай, сцепление мозги ебёт. Пока механик ехал, Ольга приехала. Ольга проверила, всё нормально. Механик приехал, ковырялся, ковырялся, вылез из-под капота, всё нормально, говорит. Сажусь за руль, педаль проваливается. Механик сел, полчаса сидел, сцепление дрочил. Вылез, хуй его знает, говорит. Решили, что на следующий день закажу буксир. На следующее утро сажусь за руль, нажимаю педаль, всё нормально. Во!

Невидимо-мглистый, почти Космос, воздух над шоссе и в конце проезда, перед светофором, наполнялся тёплым, прозрачно-оранжевым тоном, словно солнечный свет отражался от стволов деревьев и некрашеных заборов, видимых с шоссе, от склона пригорка, на котором стоит посёлок Северный.

Чёрная иномарка скользнула вдоль колонны автомобилей, по малому радиусу обошла первый автомобиль, поехавший на зелёный свет, ушла к Москве.

Дед развернулся в сидении, залез в карман пиджака, висевшего на крючке за спинкой сидения, достал из кармана звонивший телефон.

- Аллё, лапа. Окей. На кладбище не были. Понастроили, я дорогу не нашёл. Дома расскажу. Мы в пробке стоим, на светофоре, едем домой. Уже кончилась, перед нами остался один буржуй. Сначала к внуку заедем, и сразу домой. Пока. Давай. Давай, зелёный зажёгся! Дед бросил телефон на приборную доску.

Прозрачно-оранжевый, разбавленный тёмно-невидимым оттенком смога, словно маскировался под вечернее небо, воздух над шоссе, над прудом, словно воздух внутри тела, - родной, согретый, с привычными запахами, воздух усиливал контраст и предметы, размытые дневным солнечным светом, удалённые и близкие, даже самые тонкие ветки и самые маленькие автомобили вдали, были видны.

Чёрная иномарка, обошедшая всех по малому радиусу на повороте, стояла носом к сухому дереву перед полицейским автомобилем перед поворотом на Долгопрудненскую аллею. Мужчина, в чёрной рубашке, в чёрных брюках, в чёрных туфлях, с растерянным видом и всклокоченными волосами, стоял перед полицейскими, руки в боки.

Полицейские, один листал документы, второй, положил на крышу полицейского автомобиля лист бумаги, что-то писал.

Белые чайки летали на фоне тёмно-зелёного леса, на фоне светло-голубого неба, на фоне тёпло-серой стеклянной воды над Долгим прудом. Чайки пролетали над Долгим прудом к Каналу, к Химкам, к Водникам. Чайки садились на воду, чайки летали над водой пруда. Чаек немного. Чаек легко пересчитать. Чайки придают объём прозрачно-оранжевому воздуху над плоской поверхностью пруда. Белые чайки появлялись на фоне тёмно-зелёного противоположного берега, тёмно-серые чайки появлялись на фоне светло-голубого неба, белые чайки летали над водой.