Колай Мартын – Загородная природа городского человека (страница 6)

Дед плюнул в открытое окно вслед мужичку.

Мужичок подпрыгнул, обернулся, ударил сумку коленом, отвернулся, засучил мелкими, торопящимися шагами.

Дед выехал на Дмитровское шоссе, крутил руль, выставив локти, крутил потной, блестящей головой, задрал брови, растянул губы, показывал крепкие зубы.

Холодными, пресными, белыми и нежно-розовыми осыпавшимися лотосами зацветут волчьи ягоды в середине мая. Рябина в середине мая зацветёт белыми, весомыми, такими ароматными соцветиями, что дышишь воздухом, пропитанным ароматом рябины и дышишь. Боярышник закроет от взглядов листьями и белыми соцветиями, пригибающими ветви боярышника к земле, проплывающие по Каналу корабли. Малина, растущая по берегам Канала, скроет от горожан маленьких коричнево-ржавых птиц.

Головастики начнут хватать воздух, всплывая к поверхности, оставляя на поверхности болотца всплески и круги быстро исчезающих, мультипликационных волн в болотце, собравшимся у подножия глиняной горы, рядом с Гранитным заводом, перед гаражами и напротив поворота Молодёжной улицы, образованной ручьём, текущим по глубокой канаве, вдоль околицы нескольких жилых домов, оставшихся от снесённых Гнилуш. Головастики оживут и в Бусине, протекающей вокруг свалки. Головастики плывут, подчиняясь силе течения воды в ручье и в Бусине, сидят на дне неглубоких заводей и на прибрежной тине, держатся у берегов, в тёплой воде Заболотья и в пруду.

Утки высидят утят и начнут плавать со своими выводками в прудах в парке и в большом пруду, вдоль Дмитровского шоссе.

Стая ворон, оттеняя редких чаек, летящих вдоль шоссе, поперёк шоссе, стая ворон кружит, молча, в воздухе, медленно смещается на северо-восток, кружит над посёлком Северным.

С полотна шоссе большой долгопрудненский пруд выглядит голой, плоской поверхностью воды. Заросли камыша и осоки, слева у Заболотья, прячут от взглядов начало пруда, заросли камыша и осоки оборванными бородами торчат по берегам в меленьких бухтах. Сосны, стоящие на противоположном берегу пруда, поднятые Планетой к Солнцу, скрывают за своими кронами Солнце и на поверхности пруда, на грязно-коричневых волнах остаются тёмные полосы теней сосновых крон, полосы и пятна ярких вспышек солнечного света.

Может, для головастика, сгустка небольшого количества вещества, большой долгопрудненский пруд, - и Вселенная.

Мы все на этой Планете, - некоторое количество энтропии некоторого вещества. Энтропия, - это деревья, вода, земля, птицы, здания, люди, все живые существа и сама Планета. Живые существа, - некоторое количество энтропии Планеты. Планета, - некоторое количество энтропии некоторого вещества в Космосе. Мы все, - Планета и живые существа, некоторое количество энтропии в Космосе.

Городской человек, удерживая свою природу внутри своего чуланчика, запрещая своей природе выходить наружу, окружив свою природу стенами из правил и законов, которые и сам-то выполняет очень редко, а скорее всего и не выполняет, потому, что законы и правила городской человек устанавливает для своей городской природы, а не для себя, городской человек изо всех сил стремиться к тому, чтобы отличаться от окружающего его мира, роднится с фантазиями, рождёнными в чуланчике, в котором, вроде и нет никого, кроме его, городского человека природы, и нескольких пришлых неизвестностей, притёртых к организму.

Городской человек, не зная, что происходит в его чуланчике, ориентируется по событиям внутри чуланчика по шорохам, шумам, по грохоту в желудке, по голосам и снам. Поэтому, когда природа городского человека, выросшая и любознательная, вырывается на волю, руша стены из законов и правил, часто это событие становится для городского человека настоящим откровением, просветлением, освобождением. Городской человек, очухавшись от потрясения и выйдя из шока, поднимается на вершину кучи каменных блоков, из которых были построены стены чуланчика, чтобы осмотреться вокруг и решить, куда, в какую из возможных сторон убежала его городская природа, городской человек оглядывается с вершины каменной кучи и у него сердце выскакивает из груди, кружиться голова, захватывает дыхание и темнеет в глазах от такой красоты, от такого простора вокруг, от такой свободы, что городской человек начинает чувствовать себя головастиком, вынырнувшим из пруда, чтобы глотнуть чистого воздуха.

Безконечность, в которую вглядывается городской человек, стоя на вершине развалин, принимая в себя острый, сосредоточенный взгляд, отвечает городскому человеку таким же взглядом.

И городской человек, привыкший к каменным стенам, к проходным дворам, улицам, проспектам, узким переулкам, начинает жить под обломками стен своего чуланчика.

Когда природа городского человека, исхлёстанная и прожжённая, выцветшая и перетёртая, жилистая и загорелая, покрытая шрамами, весёлая и жизнерадостная возвращается в свой родной, тесный, душный, тёмный чуланчик, как же бывает городскому человеку хреново!

Городской человек столько событий из своей прожитой жизни воспринимает вывернутыми наизнанку или повёрнутыми на сто восемьдесят градусов!

Как же рыдает городской человек по ночам во сне о том, что не прогулял/не прогуляла в тот день уроки в школе, а в тот день не прогулял/не прогуляла работу, что не разбил/не расцарапала в тот день кому-то морду, чтобы встретился с той/с тем, может и не единственной/не единственным, но с той/с тем, с которой/с которым бы поднялся/поднялась туда, откуда нет возврата.

Когда чувства, охватывающие городского человека после возвращения его городской природы, становятся невыносимыми, городской человек, помня взгляд безконечности, выходит из-под обломков своего воздушного замка и отправляется в путешествие.

Путешествуя по родному городу и по окрестностям родного города, городской человек замечает много чудесного и, привыкнув в постоянным автомобильным пробкам, не видя в них ничего необычного, городской человек классифицирует как необычное даже примелькавшееся, классифицирует, не думая о автомобильных пробках, классифицирует краем сознания, за которым побывала его вернувшаяся городская природа. Пробки бывают нескольких видов: постоянные, образующиеся в одних и тех местах из-за работы светофора или расписания движения пригородных электричек и не исчезающие, цикличные, образующие в часы пик на какой-нибудь улице из-за нехватки полос для движения автомобилей или из-за ремонта дороги, временные, образующиеся из-за ДТП. Городской человек замечает, что автомобильные пробки оканчиваются по-разному, - обрываются сразу за светофором, сразу за переездом или постепенно рассасываются.

Автомобильная пробка, образовывающая на Дмитровском шоссе, от торгового центра до Северного проезда, сразу за кольцевой дорогой, является цикличной и к перекрёстку, когда рассасывается, когда нет.

Мы ехали вдоль Долгого пруда, словно в разряженных верхних слоях атмосферы.

Влажный апрельский воздух, тяжёлый и густой, размывающий цвета и контуры предметов, наполнялся вечерним солнечным светом, рассеивал солнечный свет, придавал глубину формам и увеличивал объём замкнутых пространств. И лёгкие, наполняясь воздухом, увеличивались в объёме, отчего захватывало дыхание, выдох не получался сразу и приходилось задерживать воздух внутри лёгких, уговаривая безконечность не разворачиваться внутри тела и не вылетать наружу.

Дед прижал локти к бокам, опустил брови, разглядывал то заборы частных домов Северного посёлка, то Долгий пруд, то вглядывался в зеркало заднего вида.

- Понастроили за двадцать лет, не узнать. Где разворот?

- За светофором направо, на автобусном кругу развернёмся. Перестройся в крайний левый, на светофоре развернёмся.

Дед остановился перед светофором, пригнулся, разглядывал столбы.

- Вон, видеокамера, вон видеокамера.

- Они не работают.

- Откуда знаешь?

- В интернете говорят.

- Что мне твой интернет! Вон стоят!

Дед тыкнул пальцем в сторону пруда.

Перед поворотом на Долгопрудненскую аллею, стояли спиной к светофору, напротив высохшего дерева, за щитом указателя, высматривая среди ехавших автомобилей, среди водителей, смотревших на них сквозь лобовое стекло, двое полицейских высматривали самых им понятных, с самыми вытаращенными или самыми спокойными глазами, двое полицейских высматривали водителей, вымотавшихся за день, водителей, чья городская природа несколько дней или несколько часов назад вырвалась из чуланчика.

- Вон поворот, справа перед светофором, видишь?

- Знаю! Дед переключил скорость, нажал на педаль газа.

Мотоциклист, в чёрной кожанке, в чёрном шлеме, в чёрных кожаных штанах, в чёрных ботинках на толстой рифлёной подошве, в чёрных крагах выехал за белую полосу перед светофором, на левую полосу шоссе, газовал, стоя на месте, повернув влево переднее колесо, упирался правой ногой в асфальт. За мотоциклистом, перед светофором стояла длинная вереница автомобилей.

Внутри двух непрерывных полос, двух струн, двух жил, прижав к груди безгривный табун безкрылых сил и телом к бензобаку прижав сырой кожан, нестись навстречу в драку всем видимым мирам. На срыве всех галактик, - в форсаж и в мощный рёв, плющить в схемы странные звёзды и жуков шлемом и забралом. И чувствовать в себе два сердца под кожаном и Вечность в голове.

Дед выставил локти, крутил руль, растянул губы, повернул в Северный проезд.