Колай Мартын – Загородная природа городского человека (страница 3)

Природа городского человека, воспитанного в строгости правил дорожного движения, словно старается освободить место для детской мечты, живущей в деревенском доме, купленном городским человеком в нескольких километрах от города, в стороне от основных дорог, природа городского человека, вырвавшись на свободное, немного выгнутое полотно Лихачёвского проезда, стремясь вырваться в зеленоватые кроны деревьев Долгопрудненского кладбища и в зелёные кроны остатков леса вдоль промзоны, за границы недоказанных постулатов, принятых аксиоматично, природа городского человека рвётся из него, тащит его за собой и городской человек, чтобы сохранить свою природу внутри своего тела, нажимает на педаль газа.

Автомобиль, увлекая за собой некоторое количество эфира, создаёт энерциальность, которая незаметна на фоне разницы скоростей Галактики, Солнечной системы и Земли, но бывает достаточной, чтобы разбить свой нос о приборную доску и капот своего автомобиля о задний бампер автомобиля, остановившегося в пробке на Новодачном железнодорожном переезде.

Электрички двигались в неизвестном направлении, относительно направления полёта Солнечной системы, автомобили, стоявшие у переезда, двигались в направлении полёта Солнечной системы, птицы и самолёты летали в воздухе по хаотичным траекториям, автомобили и поезда ездили по дорогам, проложенным по поверхности Планеты во все стороны сразу, некоторая масса вещества хаотично перемещалась по поверхности Планеты, не влияя на течение времени. Рыбы и корабли, легковесные и свободолюбивые, не обращали внимания на направление движения Солнечной системы в Космосе.

Если бы все автомобили и все электрички поехали одновременно в одну сторону, в сторону движения Солнечной системы в Космосе, то могли бы ускорить течение времени.

Автомобили, подъезжавшие к железнодорожному переезду, проезжали мимо здания поста ГАИ, закручивали вихрь вокруг кирпичного здания поста ГАИ, но, вероятно, вихрь закручивался в сторону, противоположную течению времени и время у переезда, словно, остановилось.

Пыльная, грязная, выцветшая из-за выхлопных газов остановка, ларьки с закопчёнными окнами, деревья с ветвями и листьями, отравленными выхлопными газами, засыхающими в средине лета. За прилавками базара, по пути к долгопрудненскому кладбищу, сидят продавцы искусственных цветов, окружили себя искусственными цветами. Яркие, пластмассовые цвета искусственных цветов расплывались в солнечном цвете, смешивались, теряли чёткие контуры, словно во сне городского человека. За двадцать лет ничего не изменилось. Даже чёрный, лохматый пёс, живший на крыльце кирпичной будки стрелочника, кажется, один и тот же. Течение времени можно было заметить только по новым выщерблинам, оставленных автомобилями на углах поста ГАИ.

Городской человек, остановившись в пробке и наблюдая окружающий мир, приходил к выводу, что то, что он видит настолько далеко от его детской мечты, настолько не похоже на его мечту, что, если городской человек стоял в пробке дольше десяти минут, его городская природа начинала вырываться из него наружу, в мир, исковерканный неизвестно кем и неизвестно чем, чтобы исправить этот мир, чтобы приблизить окружающий мир к его детской мечте. И на углах кирпичного здания поста ГАИ появлялись новые сколы, с неба начинали падать астероиды и метеориты, а водители, сидящие в автомобилях, стоящих рядом с автомобилем городского человека, поднимали стёкла в окнах, сберегая приятную прохладу прокондицианированного воздуха внутри своего автомобиля, так органично сочетающегося с его детской мечтой. Природа городского человека, образованного в средних школах и в институтах, прятавшего за правильные во время написания сочинений на свободную тему и рефератов слова о своей мечте, подбирающего слова, чтобы любознательный преподаватель не мог потянуть за какое-нибудь слово и вытянуть из городского человека что-то, что могло и не считаться тайной, природа городского человека прятала его детскую мечту глубоко внутрь организма, среди плоских теней, выставивших локти и охранявших новые чистые пространства, появившиеся солнечными весенними днями.

Дед сигналил, бил кулаком по кнопке сигнала, высунулся в открытое окно.

- Ну, ты, что стоишь? Что ты жопу чешешь? Дед кричал, сигналил, давил на педаль тормоза.

Автомобиль, стоявший впереди нас, не двигался. Сквозь тонированное заднее стекло был виден только контур головы водителя.

Автомобили, стоявшие позади нас, сигналили, газовали, водители высовывались из окон и орали, перекрикивая сигналы.

- Бля-а-адь! Мудаки грёбанные! Дед поставил автомобиль на ручник, схватил свою клюку, глянул в зеркало заднего вида, поправил очки, распахнул дверь, выскочил из автомобиля, прихрамывая, подбежал к впереди стоящей иномарке, замахивался своей клюкой, словно собирался перебить стёкла в автомобиле, но не ударил, остановился у передней двери, кулаком несколько раз ударил по стеклу.

Иномарка, стоявшая позади нас, обошла Деда по левой стороне шоссе, пересекла двойную сплошную, проехала через переезд.

- Хули встал, мудила! Дед рвал ручку двери. - Я тебя щас вытрясу из твоей банки, узнаешь правила! Дед бил ногой по переднему колесу.

Иномарка рывками стронулась с места. Дед, мокрый от пота, побежал, прихрамывая, к своему автомобилю, снял на ходу очки, всё-таки стукнул своей клюкой по багажнику иномарки.

- Аккумулятор у мудака сел! С разряженным аккумулятором мудак ездит по Москве!

Дед снял очки, сжал зубами душку очков, бросил клюку на заднее сидение, снял автомобиль с ручника, схватил связку ключей, висевшую на замке зажигания, смял в кулаке. Ключи хрустнули. Дед включил зажигание, врубил вторую скорость, сощурил глаза, прижался грудью к рулю, рванул с места.

Шлагбаум опустился за «Волгой».

Стая ворон кружилась над «Марком», над марковским мостом.

В Москве есть места, память о которые городской человек хранит, словно царапину в подмышке, полученную во время свидания с любовницей, - заболоченные поймы речек, пустыри, болотца, заросшие камышом и осокой, овраги, ставшие свалками, но сохранённые в памяти городского человека таинственными, чистыми, словно ключ к воротам его детской мечты.

Заболотье не было таким местом. В памяти Деда Заболотье сохранилось, скорее всего, в виде огромной стаи чаек, гнездящихся в заболоченной пойме реки Бусинки и несколькими заброшенными домами, покосившимися оградами, зарослями камыша вдоль дороги, по брегу болота.

Дед на второй скорости, вцепившись в руль, нависнув над рулём своим массивным телом, вписался в поворот, пролетел поворот у автомастерских, вышел на Долгопрудненского шоссе, вытер рукавом рубашки лицо, одной рукой протёр стёкла очков, закрыл очками лицо.

Вечерний, но, всё такой же, свежий и утренний, влажный апрельский воздух врывался в салон автомобиля, прохладным, упругим дельфиньим боком скользил по стороне лица, лез прохладным языком в ухо, под веко глаза, в ноздрю, поворачивал голову налево, к новостройкам, стоящим вдоль Дмитровского шоссе, отражавших апельсиновый свет закатывающего Солнца.

- Глянь-ка, понастроили! А я-то думаю, май уже, а чаек нет!

Природа городского человека, свежая, угловатая и безкомпромиссная, вырывалась время от времени из кого-нибудь горожанина и металась над Москвой белой чайкой в поисках потерянного, осушенного, тесного, мелковатого, заросшего густой травой, душного, неуклюжего, но такого родного чуланчика, металась, заставляя горожан перестраивать окружающий мир, выражать свою природу в новых зданиях, дорогах и дорожных разъездах.

Дед остановился перед светофором, оставил руку на рычаге коробки передач, повернув голову, смотрел мимо меня. Чайкой, летевшей вдали, уменьшенной до чёрной точки, решившей присмотреться к пойме Бусины, зрачки дрожали в синих выцветших глазах Деда, сверкавших за прозрачными стёклами, отражавшими апельсиновый свет Солнца.

- Заболотье осушили. Чайки, где теперь гнездятся? Дед смотрел на Прокопа.

Прокоп пожал плечами.

- А там что? Это дорога куда?

- Дмитровский дублёр. Продолжение Окружного проезда, там идёт по новому микрорайону, вокруг Северного и возвращается в шоссе.

- Не узнаю. Это что?

- Оптовый магазин.

- Это что за модули?

- Развязку строят.

- Сам вижу! Не узнаю. Где разворот, где что?

Дед переключил скорость, крутил головой, отъезжая от светофора, растянул губы, словно улыбался, не показывая зубов, крутил руль, выставив локти, повернул к шоссе.

В метаниях и поисках природа городского человека теряла свою неповторимость, исхлёстанная ветвями деревьев и крыльями птиц, истёртая о прибрежный песок и осоку волнами равнинных рек, вымотанная ветрами и ледяной изморозью, городская природа человека сливалась с естественным окружением городов, покрытая рубцами, шрамами и синяками, выжившая, но отличающаяся от окружающего мира чем-то, что позволяло городскому человеку увидеть свою природу где-то в стороне от своего пути, словно звезду одиннадцатой величины в тёмном, густом, бездонном Космосе. И городской человек в своём загородном доме строил свою жизнь так, чтобы эта звезда, если и не приближалась, то загоралась весной всякий раз, когда городской человек выезжал за город.

Дед притормозил перед Дмитровским шоссе, сидел, выпрямив спину, крутил головой, сузив глаза.