Колай Мартын – Небеса от тебя ничего не ждут (страница 8)
Они шли по Спортивной, повернули налево, к сберкассе. Знакомых никого. Повернуть за сберкассу и задами, вдоль пустыря.
На газоне у сберкассы, над велосипедом два пацана.
- Ты знаешь, я твою сестру вчера за сиську щипал.
Второй смотрел на своего друга широко раскрытыми глазами, не зная, сейчас ему врезать или подождать.
- За что щипал?
- За сиську. Сиськи у твоей сестры твёрдые и дёргаются, как живые!
- А она что?
- Она визжит! Знаешь, как смешно!
Тени от домов и деревьев почти исчезли. Уличные фонари ещё не включили. Город незаметно растворялся в безконечных измерениях открытого Космоса. Городу было в кайф слиться с тем, из чего его вырвала человеческая фантазия, слепив из глины и песка стены домов, бордюры, стойки фонарей, избитые дождями крыши домов. За годы, прожитые в обособленном от Космоса мире, город привык отличаться от Безконечности своим особенным, застывшем не навсегда отношением глубин, пропитанных человеческими эмоциями. Привык отличаться умением прятать свои измерения, превращаясь ночами в плоские, двухмерные тени, набитые проглоченными, спящими человеками. Плоские тени домов зажигали окна, создавая внутренний объём в безконечно тонких стенах, подсвечивая жёлтым электрическим светом, окрашенным в оттенки красного. Окна подсвечивали деревья в палисадниках, кусты, балконы. Электрический свет делал объёмными внутренности квартир и окружающие декорации.
- Ты был ночью в лесу, чел? Помнишь, как светятся деревья в кромешной, влажной, непролазной темноте? Помнишь, как они играют со своим объёмом, словно женщина глубиной своих влажных глаз? А ты, городской до самого последнего скрюченного волоска, забыв обо всём, влюбляешься в этот свет. И рвёшься по лесу от ствола к стволу, забыв о кромешной тьме, о корягах под ногами и отполированных, острых, крепких, узловатых, голых пальцах обломленных сучьев, нацеленных лицо.
Свет окон первых этажей делал объёмными их фигуры, идущие плечо к плечу по городу ранней подмосковной ночью, робкой от своей нежности.
- Только наша Планета великолепная, прекраснейшая из прекраснейших, сказочная из сказочнейших, любимейшая из любимейших, обожающая из обожающих Планет могла создать такой волшебный, нежный, доводящий до экстаза, невидимый, незаметный воздух! Я стоял перед дверью дворницкой и мысли, чувства, ощущения проносились во мне все одновременно. Ты бывал в такой ситуации, чел, когда поток информации несётся сквозь тебя на сверхсветовой скорости, раздирает тебя в разные стороны?
Рассудок превращается в тонкую нить и болтается бельевой верёвкой во время бури, с прищепками от сорвавшегося белья.
- Чел, ты и впрямь стал настоящим цивилизованным землянином!
Кому нужен твой рассудок кроме тебя? Ах, да, прости великодушно. Профессиональные навыки, наработки жизненного опыта... Ты не хотел повеситься на этой верёвке после бури?
Ты, бомж, висящий в бездонной пропасти и обосравшийся от удовольствия.
- Ха-ха-ха! Это же нормально, чел! А мне хотелось тогда подпрыгнуть в небо, пролететь сквозь крону дерева и рухнуть всем телом в траву, и дышать травой, землёй, бабочками, пыльцой, дождевыми червями и воздухом! Слева от дворницкой, тёмно-синяя филёнчатая дверь оказалась незапертой. Навесной замок висел на ручке с внешней стороны двери. Пустая, не освещённая, чисто выметенная мусоропроводная камера пахла так, что я несколько минут купался в воздухе, в месиве ароматов и дышал. Добрые люди! Сколько же Добрых людей живёт на Земле! Сколько стараний и усилий они вкладывают в заботу о таких, как мы! Спасибо, Добрые люди! Уличная дверь, обитая с двух сторон жестью, плотно прикрыта, но не заперта. Что я чувствовал, когда открывал дверь из подвала на улицу, спроси у космонавта, выходящего в открытый Космос, спроси у рождающегося младенца. У лестницы из подвала я остановился и посмотрел вверх. В ночном небе за этот год звёзд не прибавилось. Я поднимался по сбитым, невысоким ступеням подвальной лестницы, забранными в зелёную рамку мха и невысокой травы. Ночь, разбитая лестница с семью стоптанными бетонными ступенями, обросшими робким мхом. Я поднимался по лестнице, смотрел в небо и видел всю Вселенную снаружи. А снаружи Вселенная выглядит не так, не так. Точнее, не всё так, в этом высокодуховном нутре, как все себе это представляют. Чувствами можно обмануться, потому, что разные причины порождают похожие чувства. А понять Вселенную, можно только поняв себя. Чел, в какое чувство, в какое качество материализовали тебя?
Человек остановился.
Бомж встал в шаге, сбоку.
Человек посмотрел под ноги.
Лужа сверкала разноцветными камнями окон. Городские лужи никогда не отражают звёзд. Мокрые, блестящие камни звёздами висели в луже.
Среди камней встречаются весьма интересные.
- Ты загадывал желания на найденные в весенних ручьях красивые, тёплые, иногда, горячие камни? Своими желаниями, в которых люди желают больше, чем могут отдать, люди разрывают эфир. И заполняют образовавшуюся в месте разрыва пустоту своими желаниями. И люди ищут, словно сказочные клады, пузыри со зреющими желаниями. Хватают найденный пузырь и одаряют зрелыми и несозревшими желаниями окружающих людей. В пространстве существует точка, в которой сходятся пути всех исполнившихся и не исполнившихся желаний. Все знают, что эта точка существует, но не знают, где она. И счастливец, сумевший удержаться у найденного им пузыря с желаниями, оставляет себе самое последнее, самое заветное желание. Жить, жить, жить долго и счастливо, и даже после того, когда жизнь приведёт его в точку пересечения путей всех желаний.
Он присел на кирпичную балюстраду, окружающую вход в подвал. Ковырял большими пальцами ног сырую землю у кустов шиповник. За его спиной стоял девятиэтажный панельный дом. В доме мирным, крепким сном спали люди.
- То, что Духовные Существа видят в своём воображении, когда смотрят на Вселенную человеческим глазами, совсем не то, что есть. Для людей, сколько бы они не фантазировали, сколько бы ни прошли откровений, истина всегда отличается от реальности, от человеческих представлений об истине. Так и материальное всегда отличается от представлений о материальном Духовных Существ.
Вдоль дома, тяжёлой, медленной, походкой прошёл человек, невидимый за густыми кустами шиповника, растущего в палисаднике, перед домом. От человека пахло чем-то острым и ядовитым. Он подошёл к двери шестого подъезда, долго гремел ключами, часто плевал, тяжело дышал, что-то говорил, долго пикал кодовым замком. Дверь открылась. Человек постоял перед открытой дверью, плюнул, пробормотал что-то и вошёл в подъезд.
Его большая, голая, бело-салатовая фигура казалось случайному свидетелю приведением, мелькнувшим по холодной, скользкой внешней стороне оконного стекла. Когда свидетель открыл глаза, фигуры во дворе не было.
Он подошёл к помойке, устроенной между подстанцией и водопроводным распредузлом.
Сколько же Добрых людей вокруг!
Ему не пришлось копаться в помойке. Чьи-то джинсы и майка висели на решётке помоечной ограды.
Всю первую ночь Он пролежал в густой траве за распредузлом. Он смотрел в небо, на звёзды. Но звёзды не плесень на сырой стене подвала и не собирались в узоры.
Он вернулся в подвал утром, когда из третьего подъезда вышел первый собачник. В подвале он просидел весь день, прислонившись спиной к стене у двери дворницкой.
Добрый человек Харитоныч пришёл вечером. Дворник «гудел». От него пахло таким же ядом, как от ночного прохожего.
Добрый человек Харитоныч спустился в подвал, стоял перед подвальной дверью, вздыхал, как лошадь, отпирал висящий на ручке двери навесной замок.
- А, едрить! Я ему в следующий раз, головастику книжному, голову его ржавую...
Распахнул дверь, отшатнулся, чуть не ударив дверью себе по груди и по лицу, ударился левым плечом в стойку двери и, не отрывая плеча от стойки, вошёл в подвал.
- Едрить! Откуда ты, залупа с ушами?
Он сидел у стены, маленький, зелёный человечек. Он не спеша вставал.
Добрый Человек Харитоныч не сводил взгляда от Его лица, поднимал вверх голову, задрал к потолку своё лицо, выставил вперёд размягший подбородок. Добрый Человек Харитоныч вздохнул по - лошадиному, не отводя глаз от Его лица, выворачивая на бок голову, не отрывая левого плеча от стены, подошёл к двери дворницкой, погремел ключами, звякнул душкой замка о щеколду, открыл дверь дворницкой, старательно перешагнул через порог, упал на разложенный диван.
- Свет включи и заходи! Выключатель у двери.
В дворницкой, справа от двери груда берёзовых веников, стопка ведёр, три алюминиевые лопаты, лом, скребок простой и скребок-топор, деревянная лопата. Напротив двери, вдоль стены, промятый, раскладной диван с валяющимся на нём Добрым Человеком Харитонычем. В изголовье дивана тумбочка. На тумбочке бутыль из-под водки и четыре пустых бутыли из-под пива. Огрызки хлеба, что-то изгрызенное мышами на промасленной бумаге, открытая пустая консервная банка. Катышки мышиного помёта связывали все эти предметы лихой вязью.
Он стоял в дверях и смотрел на эту вязь.
Слева, у двери, залитое краской полукресло.
- О, здравствуй, Высокочтимый Господин! Высочайшим Собранием мне предоставлена величайшая честь материализоваться в дальнем углу твоего подвала. Спасибо, что ты принял меня в свое прекрасное жилище, о, Высокочтимый Господин!