Колай Мартын – Небеса от тебя ничего не ждут (страница 7)

Бомжовый голос слышно так, словно он в затылок бубнит.

Наши нам не о чём не рассказывали. Мгновенная материализация. Человек обернулся. Небольшие климатические катаклизмы местного значения. А ваши сделали всё остальное.

Бомж догнал, идёт сбоку.

- Извини, Брат.

Ничего, привыкнешь.

- Да, чел, вашим не повезло. Материализовали в младенчество. Настоящее унижение для мыслящих существ. Не обижайся, чел. Вашим полжизни приходится вспоминать основы начал подготовки к первой ступени. Наша линия материализуется с полным объёмом памяти и чистым выходом в любое качество Космоса.

Человек обернулся.

Бомж смотрел человеку прямо в глаза, пристально и без улыбки.

– Не поминай, - раздалось у человека в голове.

Бомж улыбнулся.

- Поэтому трубы, кабели, провода, висящие вдоль стен в подвале, были для меня трубами, кабелями, проводами. А комары, мокрицы, мыши, крысы, кошки,- тварями безсловесными. А лужи с личинками, - лужами.

Под ногами человека заплескалась лужа, оставшаяся после недавнего дождя.

Жёлтый свет лампы шевелиться в луже, кишащей личинками комаров.

Ярким, светло-сине-светло-салатовым пятном под низким, плоским потолком светилось Огромное, голое тело. Он обошёл каплю электрической лампы, стёкшую по проводу. Под ногами плещутся лужи, собравшиеся из протёков и сконденсировавшегося тумана, стёкшего по плесневелым бетонным стенам. О воде Он знает всё. Здесь в подвале, вода не свободна от представлений об окружающем мире. Для организма пригоден только её сытный запах. Можно ковыряться большими пальцами ног в мутной жиже, поддевая на ноготь, тускло светящейся в полутьме сквозь жидкую грязь и шевелящихся в грязи комариных личинок. Можно расплёскивать, можно шлёпнуть обеими ногами сразу в середину лужи.

Врядли Он будет плескаться в луже. Он не сможет подпрыгнуть, Он разобьёт голову о низкий потолок.

Эхо расплесканной тёмной воды мелкой, непрозрачной лужи, напичканной подвальной жизнью, металось от стены к стене, к низкому потолку, от потолка к другой стене и стихало между трубами и кабелями, запутывалось в вентилях, заглушаемое нескончаемыми скрипками комариной стаи.

Человек стоял и смотрел на остатки лужи у бордюра. И лужи не лужи, и личинки не личинки. И лучше не наступать. Человек смотрел внутрь себя, и у него схватывало дыхание.

И такой кайф от полёта в безконечной Вселенной, бездонной от невидимого в темноте дна, от невидимых в темноте, невидимого потолка, невидимых стен.

Хорошо, что ветер нырнул куда-то, исчез запах луж, о которых бомж с таким восторгом рассказывал.

По улице Ак. Анохина, полупустой в любое время суток, сейчас одна за одной, почти непрерывным потоком, проезжали, не задерживаясь, автомобили. Шум моторов скручивал воздух в вихри, дробил, разбивал звук бомжового голоса.

Человек посмотрел бомжу в лицо. Бомж смотрел на другую сторону улицы.

Поток автомобилей сжался, словно половинки разорванного дождевого червяка.

Они перешли улицу и шли вдоль гаражей, к Парку Культуры и Отдыха, к асфальтовой тропинке, начинающейся у газетного киоска.

Перед гаражами, на газоне, размазанном колёсами автомобилей, танцевала стая галок.

Человек знал, что вороны умные птицы. За одну зиму они многому обучаются и помнят всё, чему научились. Вороны обладают интеллектом трёхлетнего ребёнка. Это доказано. Об этом написано в околонаучном журнале. Про интеллект галок ничего не известно. Вороны на раз различают картинки с различным количеством элементов и цветовой гаммой. А галки умеют танцевать. Восемнадцать галок замерли, повернулись к ним правым глазом.

Тёмно-вишневый «Жигули», проезжая, мигнул фарами.

Галки начали крутить головами в некотором ритме, соблюдая некоторый порядок. Самая дальняя галка повернула голову, галка, крайняя слева, повернула голову, клюнула землю...

Галки клевали землю, крутили головами парами, тройками, одновременно и по одной, и не двигались с места.

Бомж, сложив по - буддистки руки на груди, не отводя глаз, чуть наклонив вперёд голову, смотрел на птиц.

Перед бомжовыми жёлтыми говнодавами волновалась от ветра маленькая лужа.

Гаражи, окрашенные суриком и зелёной краской.

Между гаражами притаилась кошка, наблюдая за птицами.

Музыки не было. Вернее, музыка была. Музыку можно было потрогать руками. Музыкой был плотный кокон вокруг бомжа, переливающийся всеми красками: цветными переливающимися разводами, вихрями, кляксами и потёками.

Точно такой же кокон, колыхающийся вокруг галок, несколько раз рвался в клочья. Некоторые куски разорванного галками кокона, взлетев вслед за вспорхнувшей птицей, сливались с бомжовским коконом, окрашивая кокон всплесками многоцветных разводов и узорной вязи.

Галки перестраивали свою стаю, подобно духовому оркестру на параде. Вязали сложный, не повторяющийся узор из серебристого потока, протекающего сквозь их тела. Некоторые птицы взлетали над землёй, переплетая серебристые потоки. Некоторые зависали в воздухе, словно колибри, окунали короткие клювы в заходящее Солнце. И комья земли глубокого мягкого цвета, рельефные, контурные в серебристом потоке. Видно каждый бугорок на каждом комле, каждая травинка оживает, зеленится, каждый мелкий кусочек, каждый камушек видно, даже отсюда. И каждое пёрышко в оперении галочьем видно, каждую засохшую каплю краски на гаражах видно, каждую шерстинку у кошки различить возможно. И птицы не птицы, и кошка не кошка, и трава не трава. Одни земляные комли и комки остались сами собой. Да Солнце.

Быстрее.

Человек взглянул на бомжа. Огромное бомжовое тело натянулось, расслабленное, и... мерцало. То становилось прозрачнее, то заплывало мутным цветом маскировочной ткани.

Сквозь бомжа были видны анохинские девятиэтажки, вывеска магазина, бумажка, кувыркающаяся по асфальту.

Человек пошёл к парку, направо. Чёрный «Мерседес» стоял у газетного киоска. За раскрытой дверцей, облокотился на крышу автомобиля незнакомый мужик. Продавщица в киоске одевала плащ. Над «Мерседесом», над киоском, над парком, над домами на Спортивной, на облаках висел солнечный свет.

Человек повернул за гаражи, пошёл по прямой линии асфальтовой дорожки. Закрытый хлебный ларёк. Слева, за забором, стройка коттеджного посёлка в живописной пойме тонюсенькой, безымянной городской речки, судорожно цеплявшейся за свою жизнь.

- Ты представляешь, Чел, мой первый вечер на Земле? Я стоял перед раздолбанной дверью дворницкой, сколоченной из гнилого горбыля, обшитой куском оргалита, проломленного в нескольких местах, захватанного вокруг дверной ручки и вокруг скобы с висящим в ней замком. Никаких надписей на двери не было. В проломе видны два ребра гнилого горбыля. Хороший, очень хороший, чудесный Добрый Человек Харитоныч. В дворницкой никого не было. Только мыши. Я тогда открыл, что запахи бывают разные. Дворницкая пахнет иначе, чем подвал. Хотя, очень похоже. Ты помнишь, чел, свои первые чувства после рождения?

Человек глубоко вздохнул. Человек помнил.

Они шли мимо кафе «Паутина».

Бомж шёл сбоку, отряхивал куртку.

Из продуктового ларька, бросив дверь раскрытой, выскочила продавщица. Повисла на бомже, обхватила за пояс, заглядывала в бомжовские... сейчас зелёные..., а сейчас карие глаза. Говорит бомжу что-то, правой рукой гладит по груди, по животу.

- Не волнуйся, девица, успокойся, красная, молодица нежная.

Бомж ласково смотрел продавщице в глаза.

- Муж твой пить не будет два месяца. На большее его не хватит. Но я верю, что с тобой он пить бросит. Ты ему надежда светлая и сила ты ему вольная. Но сама не пей. Сгинете оба.

Бомж ласково смотрел на продавщицу сверху вниз.

- Не буду я с тобой спать. Отпусти.

Продавщица остановилась, сняла бомжовскую руку со своего плеча. Постояла немного, пока бомж прошёл вперёд на несколько шагов, наклонилась вперёд, руками в колени упёрлась. Смотрела из подлобья блестящими, обожающими глазами. И, ударяя кулаками по бёдрам после каждого крика: «Ха-ха-ха!».

Бомж не обернулся.

Официантка смотрела в окно кафе «Паутина». С той стороны стекла сияли её тёмные, огромные глаза. Разбрасывая во все стороны стулья, официантка бросилась на улицу. В фартуке, с блокнотом в руке, официантка выбежала на крыльцо.

Они не обернулись.

Официантка стояла, смотрела вслед. У официантка заметно дрожали руки. Ветер отворачивал углы листов блокнота. Официантка прислонилась спиной к стеклянной двери кафе и съехала по двери вниз. Просидела на корточках, пока кто-то не отодвинул официантку открываемой стеклянной дверью, выходя из кафе «Паутина».

- Не знаю, чел, сколько я простоял перед запертой дверью дворницкой. Захотелось на улицу.

Человек повернул к бомжу лицо. Познакомился бы с какой-нибудь тёлкой, жил бы у неё. Она бы тебя отмыла, накормила, спать уложила.

- Добрые люди, бабы. Ради меня всё готовы бросить: мужей, женихов, любовников. А зачем мне столько!? Согласись, чел. Добрые, Добрые люди их мужья! Прощают им всё. Некоторые ради них пить бросили, когда бабы ко мне бегали. Добрые люди бабы, но каждая мнит себя царицей вселенской рядом со мной. Ей не втолкуешь, что я не волшебник. Если исполняются при мне её желания, то не моя в этом заслуга. Добрые женщины, хотя грезят на яву. И никто из них не удержал в себе тайны своей. Подругам, да товаркам всё обо мне рассказывали. Те не верили, просили познакомить. А после знакомства, Добрая женщина, по пути домой сдержаться не в силах. Так всю дорогу и промучается, бедная. И не успеем в квартиру войти...