Колай Мартын – Небеса от тебя ничего не ждут (страница 6)

Что они такое с людьми делают, что у человека из головы исчезают все мысли!? В голове пустота. Чем живу, чем смотрю, чем шевелю, чем дышу?

Это надо пережить.

- Тогда я понял, что в этом плоском, двумерном мире есть что-то, что принадлежит только мне и никому другому! Свои первые вдохи я буду помнить всегда. Ты знаешь, чел, эту тихую радость я не удержал и дал ей улететь. Дал ей вздохнуть, и она поднялась. Она сейчас там, о чём мы с тобой не имеем представления. Я дышал, и чувствовал свои руки-ноги.

Мало того, что он обосравшийся бомж, он ещё и жизнерадостный дурак.

- Чувствовал, что в этой Вселенной есть что-то, что принадлежит только мне. Но это всего лишь тело. Ты представляешь, чел, принадлежит только мне! И никто не имеет никакого права на моё тело! В этом мире появилось Дитя, зачатое Святым Духом. Это моё тело и никто не имеет права на мои руки-ноги, на мои мозги, никто не имеет права на моё сердце, никто не имеет права на мой рассудок, никто не имеет права на моё сознание! Ха-ха-ха!

Не хватает фанковского оркестра с подыгровкой из классических «Дип Пёрпл», с подпевкой из церковного хора, с подтанцовкой аля «Поп Механика», играющего рокобили. Все исполняют гимн аля «Битлз» с придыханием уличного духового оркестра. И всё это аранжировано аля Жан Мишель-Жар.

- Спасибо, чел!

Бомж захлопал в ладоши.

- Это твой подарок к моему дню рождения! В подвале не было подсветки, не было внешнего времени. Я мог распрямлять руки-ноги сколь угодно долго. Мне никто не мешал. Нега заполняла меня. Нега уплотнялась, усиливала свои качества, когда я шевелился. Ха-ха-ха! Ты прав, Чел, этим отростком я тоже шевелил. Но в одиночестве это так скучно и не интересно! А для мокриц с мышами то, что после осталось, ты вдумайся, чел, самое дорогое вещество во Вселенной, для мокриц с мышами всего лишь белок!

Снова зашевелился ветер. От неожиданности спёрло дыхание.

Человек отвернулся.

На углу тринадцатого дома, напротив двухэтажного частного магазина, под тремя высокими многолистными вязами стояла палатка с арбузами.

Солнце светило продавцу арбузов в профиль, обезцвечивая его глаза. Продавец арбузов вскочил с разорванного сидения раскладного стула, побледнел так, что, казалось, кровь потерял. Не моргнёт, не вздохнёт. Только горящие глаза с точками уставшего Солнца.

- Ты хороший человек, чел. Бутыль, вот, не разбил. Старушка подберёт. Ты прав, чел. Когда нега заполняет тело, кончаешь столько, сколько можешь. Ха-ха-ха! Ты же знаешь, Чел, что динозавры вымерли не от этого! Материализация, есть материализация. Основной поток уходит, и ты остаёшься со всеми своими чакрами один на один с внешним миром.

Из частного магазина вывалилась толстая дама с сумками и замерла в дверях. Рот раскрыла, глаза выпучила и молчит.

- Я встал. Холода я не чувствовал. Я и сейчас холода не чувствую, а одежду ношу из уважения к чувствам сограждан. Я не думал, куда мне идти. Там, где кончалась тонкая занавеска боковой стены, мог быть тоннель. Я трогал руками отсыревшие, покрытые плесенью стены, сбивал на пол мокриц. Какой тонкий, невидимо тонкий слой материи, а не пропускает ничего. Сколько же Добрых людей заботливо создавали пространство, заплетённое сгустками материи разной плотности! Я знал, что Она находится за стеной, но не видел Её.

Справа от них торец тринадцатого дома по Дирижабельной улице, украшенный жёлтыми кабинками телефонов, разрисованный граффити, под ногами тени высоченных тополей, дотянувшихся до девятого этажа.

Впереди двор с детишками, мамочками, бабулями, молодняком и общими знакомыми.

Короткая пауза, заполненная криками бегающих детей, гневными воплями их родственников, смехом подростков, хлопками автомобильных и подъездных дверей, собачьим лаем, звуками близкой стройки.

Человек старался незаметно прибавить шагу. Быс-тре-е.

- Я шёл сквозь плотное, скрипичное звучание комариной стаи. Комары стукались о моё тело. Я вышел из своего угла, повернул направо, за стену, и увидел Её. Висевшую под низким, плоским потолком на длинном, тонком проводе, похожем на корень растения, увешанного остатками паутин. Её, дежурную электрическую лампу, светящую дохлым светом. Плоский, двухмерный мир моего подвала сразу приобрёл объём, раздулся, углубился, раздался, округлился. Ты знаешь, чел, о чём я забыл тогда? Я забыл, что у меня есть глаза. Я вспомнил о глазах, когда увидел то, что не предполагал увидеть. Ты представляешь, чел, электрический свет, растворяясь там, в подвале, в подвальном воздухе, создавая трёхмерность этого мира, рождает в промежутках между материями новый мир. Я... Я увидел Брата из нашей линии, заканчивающего материализацию в мире, рождённом дежурным светом электрической лампочки и миром подвала. Я только тогда открыл глаза.

Они шли мимо торца тринадцатого дома. стояла

Незнакомая тёлка у жёлтой телефонной кабинки, разговаривала по телефону. Повернулась к ним всем телом, смотрела не моргая, непрерывно говорила в трубку, а правой рукой распахнула куртку, задрала майку, показала торчащие сиськи.

- Образ Брата некоторое время висел перед глазами, растворяясь в белом пятне. Я ждал, пока потоки энергии, называемые в этом мире чувствами, примут какую-нибудь форму. Ты знаешь, чел, если смотреть тремя глазами на плесень, плесень принимает трёхмерную форму твоих мыслей. И меняет цвет, в зависимости от внешнего воздействия и твоего настроения.

Уголок двора, сразу за углом тринадцатого дома, перед кривой, зазубренной саблей забора получился таинственный, тенистый и влажный. Песочница, качели.

Из-под полусгнивших досок забора, словно сквозь ржавые зазубрины, выплеснулись ясени. На тонких ветвях молодых ясеней, растущих вокруг детской площадки, сидели воробьи и кошка. Кошка подобрала под себя хвост и лапы, смотрела зелёными, неподвижными глазами. Пока ясени были ростками, в своём ясеневом детстве, их били, секли, крушили, расщепляли, полоскали мозги и вправляли ум. Поэтому, в постоянной борьбе за жизнь, ясени сохранили свои корни, но стали полицентриками. Закалёнными, живучими, вязкими, гибкими. Стволы ясеней давно переросли забор, но тонкие и изогнутые, только шлёпали листьями по Солнцу, висящему где-то над началом Лихачёвским шоссе.

- В каких же разных мирах материализуются наши Братья…

Человек поёжился. Думай о лучшем.

Рванувшийся на своё место, вытолкнутый из-за горизонта Солнцем, воздух окружил со всех сторон говённым ветром.

Человек сдержал дыхание. Говно Ангелов пахнет парным молоком.

Они шли по Ак. Анохина мимо баскетбольной площадки, построенной на месте хоккейной коробки.

За металлической сеткой, за баскетбольным мячом бегали мужики. Вот тот, тот и тот, знакомые человека. Вот, ихние подруги. Подруги сидели на скамье внутри площадки спиной к ним. Пахнуло лёгкими, свежими духами. Одна обернулась, смотрит на них. Обернулась вторая, раскрыла глаза, раскрыла рот, моргнула, сглотнула и, шумно вздохнув, начала снимать ветровку.

А ты встречал срущего Ангела?

Мужики пока не обращают на них внимания, отнимают друг у друга баскетбольный мяч.

Быс-тре-е. Между сеткой площадки и забором стройки, мимо магазинчика, дальше есть проход. Человеку плевать на то, что эти дамочки сейчас устроят. Здесь не Париж. Не поймут. Реакция мужиков не предсказуема. В голове у Человека пусто и светло, как в луже.

И тут, из магазинчика, словно из пряничного терема, вываливает команда «синьнков». Самые обычные мужики, самые обычные «синьки».

- Бра-ата-а-ан! При-иве-е-т! Разбрасывают в стороны руки, улыбаются беззубыми ртами, шапки ломают, чуть оземь ими не бьют, и лезут к бомжу обниматься, соблюдая очередь. Обнимаются с бомжом, братаются, каждый к нему своей пропитой, багровой физиономией целоваться лезет.

Человек идёт стороной. Неудобно, неприятно.

А «синьки» и на запах внимания не обращают, принюхались к своему.

Уже бомжу бутылку пива в руку сунули, водочку откупорили, из горла её, милую, по кругу пустили, пивком лакирнули. Бомж, не глядя, пиво откупорил, о человеке, вроде, забыл.

Самое время когти рвать.

Между решёткой спортивной площадки и забором стройки, не оборачиваясь, не думая, с плавным набором форсажа, человек обогнал какого-то работягу и даму с сумками. И вдоль двадцать третьего дома по Ак. Анохина, посередине остывшей мостовой, чтобы никто не мешал, чтобы никому не мешать...

Вот и Ак. Анохина, а там вдоль парка, по асфальтовой дорожке, и вот она, Спортивная, а там и Молодёжная.

Воздух вокруг сентябрьский, чистый, сумрачный, вечерний. Прозрачная, чистая радость внутри, словно небо между звёздами. На сердце легко.

Бабули, что сидели на лавочке у последнего подъезда, вскочили с пожелтевшими лицами и кланяются, кланяются, кланяются.

Бомж идёт королевской походкой, чуть сзади. Двигается плавно, мягко. Бутылку с пивом держит чуть на отлёте.

Какой-то парень, в шортах, в разбитых кроссовках, в чёрной куртке с заклёпками, надетой на белую майку, полёгший зелёный «ирокез» перевязан на затылке жёлтой резинкой, какой-то парень бросился парень к бомжу с объятиями.

– Гивай мне твой батл, Бразер! Я твой бир додринькую!

Бомж пиво отдал, рассказывает.

- Ты знаешь, чел, мы перед материализацией изучали всю флору и фауну от образования Планеты, отличия современной цивилизации от прошлых и параллельных, изучали конституцию и законы страны, в которой материализуемся, а о неписанных законах ничего. А ваши, о чём вам забыли рассказать?