Колай Мартын – Небеса от тебя ничего не ждут (страница 5)
Дамочка стояла, скрестив ноги, схватилась руками за верхние пуговицы кофточки, смотрела на бомжа.
Бред.
Солнце истёрлось о крыши, остался солнечный кусок с неровным краем.
Стемнеет не скоро. А впереди ещё отделение милиции, впереди ЗАГС! Впереди ещё полгорода, набитого знакомыми и соседями!
- Ты знаешь, Чел, что у людей и мышей совпадают девяносто девять процентов хромосом?
Знакомый человека остановился в конце асфальтовой дорожки, закуривал.
Человек пошёл медленнее.
Нет… Знакомый прошёл дальше.
- Затем я научился управлять падением грохочущих сгустков. Это не так сложно, если знаешь суточные ритмы организма. Ты представляешь, чел, симфонию подвального восторга!? Внутри подвала тишина. В тёмной оркестровой яме тлеют редкие угли ламп у пюпитров. И вот, тихое пространство зрительного зала, бездумное и безсмысленное в своём личном непонимании существования, темнющее, темнее, чем кромешная темнота сцены, в разных местах, сначала неслышно, потом с нарастающей, наваливающейся неизбежностью пространство прокалывают скрипки комариной стаи. Комариный писк нарастает вокруг мелькающим, мельтешащим, ярко-красно-белым, расквантованным звучанием, окружает плотной, сплошной стеной хаотического, неподвластного дирижёрской воле, однотонного елозания смычков по струнам. Невидимый дирижёр, чтобы не выдать себя и своего оркестра, чтобы не потерять своего места в театре и единственного зрителя, начинает играть не со смыслом, а с мощностью звучащего хаоса. Неуправляемая какофония елозающих скрипичных смычков нарастает безконечно, то в одном, то в другом месте. Писк, не затихая, удаляется от дирижёра в пространство невидимой сцены и невидимого в темноте зрительного зала. И в дали, в невидимой глубине, безсмысленной от отсутствия освещения, исчезающая в безконечности часть скрипок наращивает мощность до максимальной. В это время, в точках, возникших в пространстве согласно закону случайных чисел, писк звучит сильнее, но не потому, что увеличилась мощность звука, а потому, что в этих местах комариная стая приблизилась вплотную к дирижёру и скрипит дирижёру прямо в ухо. В пыльной, тёплой, питательной пустоте подвала есть места, где звучание смычков затихает, образуя красновато-бурые области звукового омута. Дирижёр не знает до самого последнего мгновения, хотя прилагает к этому усилия, разорвёт ли звезда мышиного или крысиного писка густое пространство эфира в точке равновесия звуковых волн, внутри звукового омута. Звезда вспыхивает зелено-белым светом, гладит ласковыми лучами, желтеющими к розово-белому острию, невидимый в пустоте зрительного зала сгусток материализующийся плоти. Лучи врезаются в радужную оболочку прозрачного эмбриона и рассыпаются в темноте брызгами. Там, где скрипки наращивают своё звучание, сквозь невидимые комариные тела просачивается писк саксофона, словно вода меж пальцев. Всю симфонию встряхивает, весь спевшийся хор комаров, мышей и крыс расшвыривает яростный ярко-изумрудно-синий кошачий вой или зеленоватое кошачее мяукание. Искры саксофона разбегаются по сцене и по зрительному залу, выпадают из центра равновесия сил звукового омута, мечутся внутри тёмно-рыжего месива хищного комариного писка.
И прекращает метеорный поток саксофонного панического писка ярко-красный, с бардовыми прожилками, жизнеутверждающий вопль загрызенной мыши или крысы. А на заднем плане всплески звёзд на сцене и в зрительном зале, хаотические тёмно-бардовые всплески в телефонном кабеле оттеняют всплески жизни в подвале, держат ритм ударные, - гулкий камнепад и звонкое булькание в трубах.
Солнце уткнулось в верхушки деревьев на противоположной стороне Дирижабельной. Перешли Октябрьскую, шли по тропинке через газон за магазином на перекрёстке Октябрьской и Маяковского. За забором, во дворе магазина грузчик перестал перебирать ящики, обернулся к ним лицом и застыл пучеглазым изваянием, шевелил губами. Медленно, словно с камнем на шее, сгибался, сгибался, как будто за ящиком.
Подошли к забору городского отделения милиции.
Справа, за хлебным ларьком и дорогой, ЗАГС.
Хлебный ларёк обошли с тыла, чтобы не нарваться на знакомых. Вышли на улицу Маяковского, прямо перед крыльцом ЗАГСа.
Вдоль забора отделения милиции, быстрым строевым шагом шёл милицейский майор. Майор смотрел сначала на человека, медленно раскрывая улыбку, словно лопнувшая корка на хлебном каравае, перевёл взгляд в сторону и взорвал своё лицо в улыбке. Майор раскраснелся, фуражку с головы сорвал, вперёд наклонился, чуть не целоваться лезет. Руками по бокам хлещет, чтобы объятия не распахнуть. Форма на нём, всё-таки. Майор обе руки в поклоне протянул, схватил бомжа за протянутую расслабленную лапищу, голову вперёд наклонил, выглядывает из подлобья преданными глазами.
- Здравствуйте, здравствуйте!
Проведению было угодно, чтобы в этот час у ЗАГСа никого не было. Только под козырьком, на крыльце, у дверей стояли два паренька, наблюдали за приветственной церемонией милицейского майора.
Человек не остановился, не оглянулся. Это его не касается.
Тихий бред. Милицейский майор целуется с обосравшимся бомжем.
Милицейский майор задержал бомжа ненадолго.
- Дела, дела.
Иномарка, вывернувшая с улицы Циалковского, из-за угла ЗАГСа, тормознула между человеком и бомжем, разделила их своим корпусом цвета морской волны. Из иномарки вылетел, вытолкнутый расправляющимися крыльями, бьющимися под пиджаком, Добрый Человек Умный Господин, бросился бомжу на шею, что-то шепчет в подбородок, одной ногой сдёргивает. Добрый Человек Умный Господин отпустил бомжовскую шею, нырнул внутрь иномарки, потянул за собой бомжа.
Бомж по пояс влез в салон, выставил ЗАГСу засранные джинсы.
Что буржую-то от бомжа надо?
Человек не останавливаясь, оглянулся.
А буржуй бомжу баксы отсчитывает! С такой пачкой зелёных можно запросто транзитом через пару европейских столиц прошвырнуться на Гаваи.
Из ларька «Печать» на перекрёстке Маяковского и Циалковского, выскочила толстая продавщица, встала и ларька, руки по швам и мелко, часто кланялась.
Чему она кланялась?
Желтоватый кирпич ЗАГСа млел розовым цветом щёк некурящей невесты.
Человек шёл по Маяковской, прямо на Солнце, смирившееся с вершинами деревьев, зацепившихся на солнечный край.
Человек не думал не о чём. Стало легко и отдохновенно. Стал невидимым воздух, стало вечным ночное прозрачное небо, стал чистым ветер, и внутри головы стало легко и пусто. Человек шёл по последним метрам улицы, по единственному фарватеру, в сторону светло-бардового Солнца, прилипшего к холодному сентябрьскому небу.
Мы живём на ближних подступах к Солнцу. Человек закрыл глаза. Светло-синий шар, покрытый зелёными веснушками. Тёплое тело...
- Если нет точного представления о вещах окружающего мира, об их взаимодействии, третий глаз не определяет объёма вещей. Для создания объёма нужна встречная подсветка.
Белые нити заполнили голову разноцветными яркими искрами. Голова стала ватной и гулкой.
Человек заскрипел зубами, открыл глаза.
- Я не знал, что у меня есть глаза. То ли считал их присутствие естественной данностью, не требующей доказательств, то ли привык к их мнимому отсутствию. Иногда, по плоскому экрану пробегали кошки, плоские, двумерные, зелёно-оранжевые, в тёмно-синей обволоке; зеленовато-розовые мыши и крысы. Броуновскими частицами толклись красно-бурые тельца комаров, на стенах висели красно-бурые тела мокриц.
Безвкусный, упругий ветер, удивлённо трогал лицо.
Они стояли на Дирижабельной. На перекрёстке с Маяковского.
Направо МГТС, налево лётное поле.
С двух сторон по улице неслись автомобили. Некоторые автомобили сигналили дальним светом или гудели. Добрые люди, сидевшие внутри автомобилей, приветственно махали руками, улыбались.
Человек не думал не о чём, обернувшись, смотрел снизу вверх на бомжатное лицо.
Кожа матовая, словно светится изнутри фосфорицирующим белым-белым светом. Когда смотришь искоса, немного зеленоватым, с уплывающим синим оттенком.
И бомж ходит с таким лицом, и всё ему по хрену!
Обветренный фейс человека краснее помидора, в сравнении с лицом бомжа.
А им ещё идти и идти через половину города…
Человек вздохнул, человек сжал кулак, человек заметил пустую бутылку пива у бордюра.
В автомобильном потоке образовалось пустота, и человек не сказав не слова, пошёл через шоссе.
- Когда заканчивается материализация, когда исчезает обособление от окружающего мира, сначала чувствуешь изменение внешней температуры. Я сидел, шевелился, дышал. Ты знаешь, чел, какой кайф чувствовать, что лёгкие наполняются густым, влажным, тёплым воздухом. Сколько же Добрых людей позаботились о том, чтобы воздух в месте моей материализации был таким, каким надо, чтобы в воздухе было всё необходимое для моего тела: и углеводы, и азот, и витамины, и минералы. Ты знаешь, чел, почему нервные клетки состоят из жирных кислот? Потому, что подкожный жир состоит из таких же жирных кислот, и структура подкожного жира очень похожа на структуру головного мозга. Тела людей окружены слоем недоразвитого головного мозга. Ха-ха-ха! Молодец, чел! И в одной части жирных кислот растворяется хреново количество частей разных витаминов.
Человек обернулся.
Бомж жевал травинку.
- Ты представляешь, чел, какой кайф чувствовать в венах и в капиллярах тугой поток крови! Какой кайф чувствовать, как появляются и растут клетки организма. Ты представляешь, чел, я был, и меня не было! Я шевелил руками, которых не было, я шевелил ногами, которых не было, я видел сквозь бело-салатово-голубой кокон просвечивающие насквозь ткани и кости рук и ног, аккуратно сложенные трубки кишечника, клубящиеся пузыри лёгких, вздрагивающее сердце. Ничего материального, ничего твёрдого. Уплотнённые пучки, клубки света. Представляешь, чел, я был и есть, а моего тела, висящего пузыря из переплетённых пучков света, не было, и нет! Только я и мой свет разной плотности!