Колай Мартын – Небеса от тебя ничего не ждут (страница 4)

Натяг. Здесь натяг.

Сейчас не до тонкостей.

До бордюра осталось пять... нет... хрен знает, сколько шагов.

Подошвы ботинок скользили по глине, засыпанной битым кирпичом и осколками бутылок. Время не остановить!

- Ты знаешь, чел, у меня сегодня день рождения.

Человек вперил взгляд в белую стену двухэтажки, в огромные цифры: тридцать три и одна треть. Человек изо всей силы толкал проскальзывающими ногами блики вечернего сентябрьского Солнца, разбивающегося об осколки стекла.

Поздравляю.

Человек перешёл на нормальный шаг. Наш город в восторге от Вашего Светлейшего прибытия.

- Спасибо, Чел. Ты представляешь, это же сырая романтика времён позднего Цоя! Очнуться в каком-то подвале, в самом дальнем углу, забытом всеми, и потому чистом. Ровно год назад я осознал себя и сделал первый вдох.

Теперь ветер со стороны железнодорожной платформы, с востока.

Говном пахнуло так, словно кто-то держал у правого плеча засранные штаны. Человек прикрылся рукой и немного повернул голову.

Бомж, не приближаясь, шёл в нескольких шагах сзади.

Здесь пауза. Главное не спешить. Медленный вдох животом. Медленный, до упора выдох. Второй шаг не удаётся. Человек увидел, что от высокой, атлетической фигуры бомжа, одетой в мешковатую куртку и засранные джинсы, медленно отделяется, вырастая, вытягиваясь в полёте, и стелется по земле перед бомжовой фигурой тонкая, сизая тень!

Человеку захотелось поднять пустую пивную бутылку с грязного, засыпанного окурками щебня, повернуться и швырнуть в бомжовую синеглазую... или какую там... рожу. Человек посмотрел на землю под своими ногами. Втоптанный в грязь гравий был низко. Низко... Очень низко... и камни уменьшались, уменьшались...

За спиной тихо засмеялась какая-то женщина.

- Чел, ты читал брошюру академика Широкова-Шкловского «Звуки, звучания, созвучия и их роль во внутриутробном развитии эмбриона»?

Прозрачная, из упругих ватных бурунов, воздушная стена вздохнула и зависла перед человеком, позволяя ему рассмотреть себя в каждом буруне и сжалась в прозрачный шар, преломивший в себе кусок Первомайской, белую силикатную стену двухэтажки, красную кирпичную стену «Красного магазина», небо с облаками, ларёк с бытовой химией, уютный двор с клумбой, приклеенную к асфальту на повороте «девятку», человека.

Шар завис над мостовой, перемешивая всё это в себе и, сверкнув проглоченным Солнцем, бросился в уютный двор, за силикатную стену, раскидывая по сторонам высокую, густую траву.

- С предисловием профессора Уиллера Д.Ж. и заключительной статьёй доктора Пинского А.А.?

Ветер вновь подул в сторону человека.

«Девятка» на повороте начала медленно, рывками продвигаться вперёд.

Человек наступил на асфальт мостовой улицы Маяковского.

У табачного ларька на углу дома тридцать три и одна треть засунул голову в окошко ларька высокий, худой мужчина.

На лавочке, в сквере, у клумбы никого не было.

Кто же им преподавал соотношения пространства и энергий? Ведёт, словно муху в кедах. А может, он не контролирует процесс и это всё получается у него помимо его личной воли, по - пьяни? А может, кто-то из наших?

Человеку стало жарко. По спине поползли капли пота. Читал, читал человек эту брошюру. Человек и без неё знал, как реагирует эмбрион на внешние раздражители.

Солнце, схваченное углами крыш, уткнулось красным боком в некрашеную жесть.

Высокий, худой мужчина оторвался от табачного ларька и пошёл к Первомайской.

Безразличный раньше к человеку, город сдвинул дома почти вплотную, превратив их в каменный гребень.

Бомж подошёл к Человеку, встал сбоку, вытирал рукавом куртки подбородок.

- Чел, это же прекрасно! Ты представляешь, я помню каждый звук, родившийся в подвале вместе со мной! Ты представляешь, чел, живая, тёплая, питательная тишина подвала?

Из зарослей травы-муравы на противоположном берегу переулка взлетела, истошно зачирикав, стая воробьёв, бросилась в засыхающие, корявые, облезлые кроны тополей на Октябрьской. Из крон вязов каркнула ворона.

Человек представлял. Человек помнил себя лет, примерно, с двух, играющим в коляске жёлтыми, белыми, розовыми пластмассовыми игрушками, висящими на резинке поперёк коляски. Ребёнок законопослушных родителей.

- Ты знаешь дом на Молодёжной? Почти на берегу Канала? Не машин, не магазинов, одни пароходы и чайки.

Стоп. Человек пошёл к ЗАГСу?

Наискось, через сквер, вдоль двора дома номер тридцать три и одна треть.

Лучше пойти слева, прямо по Маяковского, между милицией и кирпичной новостройкой.

Человек остановился у бордюра.

Бомж встал сбоку.

На лавочке у клумбы, во дворе дома тридцать три и одна треть, сидела Дамочка, натянув спину, положив руки на сжатые, желтоватые от капрона колени, держала на поводке скучающего пуделя. Смотрела на них в упор, не моргая.

Человек закрыл глаза. Её не было только что. Где-то здесь, в тексте, нужна пауза.

– Ты представляешь, чел, я помню каждый бульк, пробежавший по трубам. Вся явленная Вселенная открывалась для меня в звуках.

Человек сделал несколько шагов по мостовой с закрытыми глазами. Открыл глаза.

Бомж шёл сбоку, отряхивал свою куртку

Человек выдохнул, разворачиваясь, пошевелив левой рукой, привлекая внимание к сжатому кулаку.

- Дистанцию держи…

Бомж улыбнулся, остановился.

Дамочка сидела на скамейке у клумбы и смотрела на них. Отстёгнутый поводок лежал рядом с Дамочкой на лавке.

Человек шёл по асфальтированной тропинке через сквер.

Дамочка не шевелилась. Её тень тормошила цветы на клумбе. Из высокой, густой травы двора выскочил пудель и побежал в сторону Октябрьской.

За спинами человека и бомжа, дёргаясь всем кузовом, гремя всеми деталями, покрытая пылью и солнечными бликами, протащилась «девятка».

Человек знал этот дом.

- Чел, что не учёл в своей брошюре академик Широков-Шкловский? То, что у эмбриона есть глаза. Что у эмбриона раньше обыкновенных глаз развивается третий. Что эмбрион своим третьим глазом видит много больше, чем полагает академик Широков-Шкловский. Ты представляешь, чел, что видит своим третьим глазом человеческий эмбрион? Ха-ха-ха!

На лавочке перед человеком сидела дамочка, руками сдерживая раздвигающиеся колени.

- А передо мной висел тёмно-бурый, почти чёрный, плоский, двумерный экран. Чему ты улыбаешься, чел? Я долго не умел смеяться и не понимал шуток Доброго человека Харитоныча. Неверное, ничего смешного не висело передо мной во время материализации. За занавесом из безсонной комариной стаи, прилепленные к черным стенам, под низким чёрным потолком висели трубы, силовые кабели и телефонные провода. Заданная, неколебимая, статичная, цветомузыкальная структура. И не имело смысла подгонять тлеющий розовато-буро-тёмно-бардовый цвет некоторых труб ко грохоту камнепада в канализации и непредсказуемым, тонким, тёмно-тёмно-красным волнистым стрелам, летящим внутри телефонных проводов, и к статичному, тёмно-красно-оранжевому безконечному потоку внутри силовых кабелей. Чем тебе, чел, кажутся большие и маленькие чёрные, пустые бутоны вентилей, сгрудившихся на трубах или разбросанных вдоль труб? Когда в дальнем, углу подвала лопнул эфир и приятное щекотание, пробегавшее по почти безцветному, почти невидимому сгустку материи, облепило меня, я не разделял тёплую темноту на круглосуточный писк комариной стаи, на писк, шуршание и скрежет острых мышиных и крысиных коготков по бетонным стенам и по трубам, на тёмно-бурый, тёплый, влажный, густой воздух.

Пудель истошно лаялся с овчаркой, рвущейся с поводка, намотанного на худую руку тощей девчонки.

- Ты представляешь, чел, не шелеста листьев, не птичьего щебета, не музыки, не песен, не уличного шума. Только писк. Иногда, словно сорвавшийся с небес, рушился откуда-то сверху булькающий сгусток. Ровный звуковой фон комариного писка уплотнялся время от времени, для разнообразия бытия, мышиным или крысиным писком. Ты представляешь, чел, это же кайф, когда тебе подчиняется окружающая тебя материя.

Мне плевать на окружающую меня материю.

Человек плюнул на заплёванную асфальтовую дорожку.

Пудель бежал навстречу и метил все кочки пырея, встречающиеся у кромки асфальта.

- Браво, Чел! Ты помнишь старину Порфирия Иванова и его «Заветы детке?» Не плюй и не харкай из себя ничего!»

А так же не писай и не какай.

- Ха-ха-ха! Спасибо, Чел! Мы весело проводим мой день рождения. Сначала я научился отодвигать от себя комариные тельца и понял, что воздух можно разделить на составные части. Затем я научился управлять мышами и крысами, превратив их дикую популяцию в самодеятельный хор.

Сидевшая на лавочке дамочка смотрела мимо человека, на бомжа. Дамочкины влажные глаза, расширенные, с огромными тёмными зрачками, уже раздевались. Дамочкины пальцы скребли по капрону на коленях. Дамочка встала, повернулась к ним, выставила невысокие надстройки на груди, под шерстяной кофточкой, убрала руки за спину, поворачивалась вслед, словно цветок за Солнцем.

Человек обернулся.