Колай Мартын – Небеса от тебя ничего не ждут (страница 2)
А там…
Время стирает лица. Москва заставляет держать лицо в общем выражении своих личных чувств.
А там… Живёт, никому не мешает.
Человек спустился с платформы, шёл к длинной, плотной очереди, стоявшей перед автобусной остановкой.
Народ в очереди, усталый после недели, ждёт оттяга вечером в пятницу, предвкушает субботу.
Стояли в очереди знакомые люди, которые встречались почти каждое утро на пригородной платформе, в городском автобусе.
Посмотрел человек на закатное Солнце, превращающее стену ближних домов в тонкий, двумерный забор, окружающий обрыв перед Солнцем, перед Космосом, обрыв, открывающий голый гранитный земной бок, словно отрезанный параллельным пространством от него, от пригородной платформы.
И пошёл человек пешком через весь город.
И стена домов теряла непроходимую монолитность, пропускала внутрь небо и свет закатного Солнца.
Человек остановился на светофоре, на перекрёстке, на Первомайской, у «Башмачка». Идти домой по Комсомольской до старого ДК, по Циалковского мимо старого ДК, через гаражи, до Дирижабельной, через пустырь, вдоль лётного поля. Лётное поле, огромное, свободное, оставшееся после испытаний дирижаблей, после вертолётной стоянки, сохранившее воздушную пустоту своего небольшого, смиренного сердца, сквозь которое взлетал в небо ветер. А деревья приветливо махали ветру гибкими, живыми ветвями.
Дельтапланеристы своими дельтапланами тыкали в небо над лётным полем, натужно шевелили ногами на виражах, то ли от экстаза, то ли от понимания того, что небо неоплодотворимо, то ли от желания отличаться от вертолётов, то ли увидели что-то, что скрывала стена домов от горожан.
За лётным полем перейти через Лихачёвское шоссе, у новой бензозаправки, напротив общежития, и вот она, Молодёжная.
Человек стоял у перекрёстка, ждал зелёного света светофора.
На противоположной стороне улицы, перед фасадом двадцать пятого дома, никого не было. Пустые лавочки, стриженные, низкие, редкие, чахлые кусты, задушенные смогом.
Мягкое осеннее Солнце, не жалея сил, заглядывало в глаза красным от усталости зрачком. Солнце прятало за своим мягким, тёплым светом причину своей усталости, причину покраснения своего огненного тела. Солнце видело то, что скрывала стена домов от простых горожан, словно стена домов была границей в другое измерение, в котором Солнце было Солнцем, уставшим, мягким.
Планета подставляла Солнцу остывший целый бок, убирая в ночную тень голый гранит и базальт обрубленной стороны. Верхний слой земли, разогнавший за день, нагревшись, полегчал и по инерции летел к Солнцу, срывался с обрыва в бездонную космическую пустоту, тащил за собой остальную массу нагретой за день, разомлевшей земли.
Асфальтовый пластырь шоссе прогретым за сентябрьский день битумом залепил невидимую трещину между двумя мирами. Но тонкий слой смеси битума и гравия растягивался, лопался от напряжения тонкими, бездонными трещинами.
По Первомайской, по самой середине шоссе, требуя к себе всеобщего внимания, промчались иномарки. Не обращая на них внимания, спешили «Жигули» и «Лады». Проезжали бычеватые, робкие пассажирские автобусы, прямодушные грузовые автомобили и яростные мотоциклы.
Автомобили проносились несдерживаемыми болидами, следовали всемогущими монстрами, проползали осторожными беспощадными существами в поисках места, где пластырь асфальта отклеился от одной из сторон расползающейся земли. Автомобилям хотелось нырнуть в глубину неизведанного мира, не обещающего ничего, кроме побед. Автомобили останавливались, время от времени на секундный перерыв перед светофором, великодушно позволяя пешеходам пощупать подошвами своих ботинок пластырь двух миров.
Вначале был запах. Ветер дул с севера, из глубины города, вдоль Первомайской, вдоль фасада двадцать пятого дома, в сторону Новодачной. Так пахнет собака, вымазавшаяся в залежалом человеческом говне и вылившая на себя флакон цветочных духов.
Планета натянула на себя ночное одеяло почти до самых глаз. Над крышами домов от рыхлого огромного Солнца осталась половина.
Человек перешёл Первомайскую и, словно следуя инерции земли, летящей в сторону обрубленного края Планеты, повернул направо, вдоль двадцать пятого дома, мимо витрин турагенства.
Ветер вворачивал в ноздри запах, носящейся после страшной, безпощадной сечи над цветущим, разнотравным полем.
В тени дома, точно напротив тяжёлой, дубовой двери подъезда с латунными резными ручками, между двух скамеек, стоявших правее от входной двери в турагенство, висела большая, круглая, наголо бритая голова с отдельными от лица огромными голубыми глазами. По скамейкам издыхающими голыми птицами порхали холёные руки с длинными пальцами пианиста мирового класса. Сильные пальцы плавными дирижёрскими движениями снимали прилипшие к подбородку и к губам густые слюни и вытирались о траву.
Откуда он взялся? Сначала был запах. Запах не исчез. Запах стекался со всего Долгопа в одну точку перед двадцать пятым домом. Ветер дул со стороны Новодачной, шевелил упрямыми листьями, не сдающимися смогу, над грязной, замусоленной курткой из маскировочной ткани, над зелёной бейсболкой с надорванным лейблом, надетой козырьком назад.
Огромное мужицкое мело висело, словно на колючей проволоке после захлебнувшейся атаки на коротких, толстых ветвях стриженых кустов, схвативших мужика за живот.
Огромный мужик висел на стриженых кустах в тени старинного пригодного дома, перед зеркальными витринами, повернувшись обосранной жопой к «Башмачку» и к железнодорожной платформе. Он мелко сучил во время рвотных спазмов огромными жёлтыми говнодавами и успел тупыми носами заношенных шузов выкопать ямку в газоне.
И никто не заметил висящих в центральной части города, в двадцати метрах от городской управы, прямо напротив «Башмачка» и турагенства его синих, засаленных джинсов с офигенным говянным пятном на жопе!
Человек никогда не воевал, в армии отслужил нарядно-вахтовым методом и понятия не имел о тактике передвижении по городу во время уличного боя. Но врождённая интуиция, обострённая за двадцать лет занятий спортом, диктовала правила и вела жёстко и безапелляционно.
Стараясь не смотреть в сторону мужика, прижимаясь к витринам двадцать пятого дома...
Мужик поднял голову, упирался крепкими руками в скамью, стоящую перед ним. Лицо, сужающиеся к подбородку, без единого волоса породистое лицо, липкая слюна, повисшая на нижней, рельефной, крупной губе. Поднятая голова держалась крепко, не раскачивалась, не тряслась на толстой шее. Слюна на нижней губе растягивалась, стекала и не кончалась. Мужик сплюнул. Слюна разбилась на несколько коротких отростков, которые сразу прилипли к подбородку и застыли. Из прямого, с высокой переносицей, мясистого носа вытекла серо-зелёная сопля.
Неприятный, тёмный, маслянистый, тяжёлый ком образовался в животе, прижался к солнечному сплетению и захныкал предательским, скользким, тёмным голосочком, словно перед схваткой за двадцать копеек, потребованные пацанами из соседнего двора.
Человек старался не смотреть мужику в глаза.
И отвернуться нельзя, отражения в зеркальной витрине показывает всё то же самое.
И тысячные доли секундного колебания, микронные движения глазных яблок, которыми краешек глаза выхватил из цветной каши плоское отражение в зеркальной витрине, заставили тёмный комок ёкнуть и собрать в себя всё содержимое живота.
Нельзя смотреть в глаза.
В его плавающие, неуловимые оттенки синего... или зелёного... Нет, синего, а сейчас зелёного... А, всё равно какого... Вот сейчас изумрудного цвета.
- Брат... пё-ё-ё-ё-р... Хорошо... блю-ю-ю-ю... тьфу, что я тебя встретил. Блю-ю-ю-ю... тьфу... Отведи меня... блю-ю-ю-ю... к себе домой. Я там помоюсь... пё-ё-ё-ё-р-р-р...
От ветра не спрятаться. Ветер старался перелететь через улицу, повернуть в соседние переулки и проезды, в стремления изменить направления полёта ветер закрутился вихрем и остался на месте.
Ветер замер перед дверьми турагенства упругой, недвижимой, вертящейся силой.
- Тьфу. Перекушу что-нибудь. Помоги, брат.
Смотрит своими размытого цвета глазами откуда-то снизу, от заблёванной тротуарной плитки. И смотрит, вроде, не на человека, а одновременно во все стороны. Ощущение, что находишься во всех сторонах одновременно. И вверху, и внизу, и вокруг... Под таким взглядом стараешься собрать себя в кучу, чтобы не рассыпаться.
С чего бы. Это мой город, мой район. Обосравшиеся бомжи не смеют бросаться на землю перед дверьми турагенства. Обосравшиеся бомжи не смеют поднимать на человека глаза, тем более, обращаться к человеку с просьбами.
- Брат, ускоренные курсы много не дают. Ты давно живёшь, знаешь больше. Помоги, брат. Я уже забывать начал… Помоги…
Клубок внутри живота приятно расслабился, распустив по животу содержимое, отчего мышцы потеплели, обрели слаженность и вздохнулось не глубоко, облегчённо.
Человек осторожно, краем глаза, острым, колючим взглядом резанул по голубым, огромным глазам.
Что они с людьми делают?... И отказать невозможно…
- Ну… ладно... Пошли. Только держи дистанцию. Это мой город.
Мужик улыбнулся, вытер рукавом куртки лицо, хватался за толстые сучья, поднимаясь огромным, мощным, лёгким телом над крепкими, стриженными кустами.
- Спасибо, брат. Ты уже землянином стал, город под себя подмял. Это хорошо, что ты всё помнишь.