Колай Мартын – ИМПРОВИЗАЦИИ ПРОСТРАНСТВА ВЕРОЯТНОСТЕЙ. (страница 4)

Любимая, ты помнишь картофельное поле, в котором он, то есть я, утопил новые резиновые сапоги, за сараем собачника? От дома, в котором живёт он, то есть я, до берега Канала метров триста, до спортзала, если через двор школы, построенной на картофельном поле, минут пять. Если идти не мимо кочегарки, а по глиняной горе, насыпанной за гранитным заводом, поднимаясь над гаражами, стоявшими ржавой стеной вдоль просёлка перед огородами, перенесёнными под гору перед строительством двух многоэтажек и шоссе, идти по вытянутой, плоской вершине горы, над ней, в тихом воздухе, ветер пахнет облаками, а дома отбрасывают к Лихачам городской шум. Только крики чаек, только тарахтение двигателей судов, проходящих по Каналу, только утонувший в воздухе, захлебнувшийся ветром рёв реактивных двигателей взлетающих самолётов. Иногда докатывается до плоской вершины глиняной горы, прыгая с крыши на крышу, от стены к стене, звон колокола Храма Спаса Нерукотворного села Котова. Рассыпающейся стаей быстрых стрижей докатывается звон колокола Святого Георгия Победоносца с околицы Старбеева, летит саморастущим облаком во все стороны, заполняет поле перед Химкинским лесом, разбивается о здания промзоны перед кладбищем, глохнет в кронах деревьев, обнимает глиняную пирамиду свалки, насыпанную за кладбищем, и летит в Заболотье, смешивается с эхом стука колёс электричек. У Новодачной звон колокола Святого Георгия Победоносца почти неслышен. С ним перекликивается, иногда, словно спрашивает о чём-то, колокол кладбищенской церкви Иконы Божьей Матери «Взыскание Погибших», выстроенной у центрального входа кладбища из сильных, стойких, долголетних сосновых брёвен, на самом краю пространства, в которое нет возможности пройти никому из живых.

Умирая, не обращай внимания на боль и негативные чувства, а сосредоточься на выходе из темени. Взращивай ощущение невесомости, полёта, счастья.

Умирание прекратиться, когда сосредоточение на невесомости, на полёте, потеряет смысл. Ты не будешь ничего чувствовать, ничего ощущать. Ты очнёшься там, куда стремятся все Мудрые всех Человечеств.

В том, чему нет названия, появиться облако из белых точек. Это Вселенные, созданные тобой при жизни. Эти точки будут очень красивыми, и ты почувствуешь, что одна из них притягивает тебя сильнее других.

Смирись и прими мужественно то, что создал в прошлой жизни.

Остатки колокольного звона перетираются над серыми рёбрами промзоны в заводском шуме ЦАТП и ЗСК, Дирижабельного. Завод строительных конструкций поглощает остатки колокольного звона и, почти неотличимые от заводского шума, обрывки звонов затихают, доброшенные порывами ветра до огромной, чистой свободы лётного поля.

Пустота прекрасна сама по себе. Непроходимая нейтральная зона, на которой испытывали оболочки дирижаблей и аэростатов, потом на краю поля стояли вертолёты, а когда вертолёты убрали и сломали забор, постоянно жужжали самоделки авиамоделистов.

Дед Мороз, долгоповский сторожил, отчаянный чифирист и башибузук, уснув на оболочке аэростата, подготовленного к испытаниям и прижатый сетью к упругой, прорезиненной ткани, проснувшись, долго не мог понять, где находится. Из кармана пиджака выскользнуло пенсне. Пенсне ударилось в шею, остановилось, зацепившись за воротник рубашки, холодило стёклами. Дед Мороз старался высвободить придавленную руку, чтобы схватить пенсне, оставленное ему в наследство неизвестным интеллигентом, забывшем пенсне на столе в своей комнате в бараке, во время отъезда домой после окончания строительства Глубокой выемки, долгопрудненского участка Канала. Аэростат тряхнуло, пенсне полетело вниз, к земле, блестело в воздухе золотой оправой и стёклами. Дед Мороз осмотрелся и заорал благим матом.

Несколько лет дед Мороз подбивал мужиков построить на лётном поле вышку, чтобы увидеть то, что явилось деду Морозу. И вечерами, после двухсот грамм, дед Мороз рассказывал мужикам о свете, исходившем от Храма Иконы Владимирской Божьей Матери в Виноградово, построенного в восемнадцатом веке. Ты тогда жила в Испании, а я путешествовал по Сибирской тайге.

Гуты реди рели а ям рам йе а гуты мам цанг танг реди ям ям ни ли рели тинг кхам друм ле ду.

Ты пела о том же, только на испанском. Русалки завивали ветви деревьям, ты кидала в реку спелый виноград.

Солнце. Солнце, единственное, одно во всех временах. Любимая моя, ты невидима на фоне Солнца, словно виноградина, словно капля росы.

Ты случилась не от чего. Не от звона колоколов, не от щебета птиц, не от ветра, не от листьев, не от травы, не от детского балаболания ручья. Случилась. Не от Солнца, не от звёзд, не от желания тумана взлететь. Ты соткалась в солнечном свете, просеянном ветвями и листьями, каплями росы на листьях над безымянной речкой. Ты стояла в Солнце, не в силах пройти сквозь паутину, увешанную росой, потому, что могла запутаться, не отличимая от капель, ты могла потеряться среди звёзд. Ты чуть не заплакала, ступая по росе, обречённо ждущей Солнца. Ты искала выход из поляны, огороженной, в ожидании Божества, священным колье из паутин и росы и пошла по руслу ручья, рискуя споткнуться о невидимый камень и рухнуть в ласковый узкий поток облаком сверкающих капель.

Я подхватил тебя у подножия двух густых ив, у излучины, заросшей осокой. Ты смеялась и шлёпала прозрачными руками по моей груди, по моим плечам, просвечивающим сквозь мокрую рубашку. Клочья тумана срывались с твоего платья чуткими стайками капустниц и исчезали среди ветвей, срывались и запутывались в твоих волосах, терялись.

Окружённые туманом, мы стояли внутри тихого звона колокола. Шелестели листья, шелестела осока, балабонил ручей, жужжали редкими жуками, проезжая по Дирижабельной, далёкие, разболтанные, редкие автомобили. Было безлюдное воскресное утро. Был какой-то праздник.

Эта точка будет очень красива, и ты почувствуешь её притягательность и её всепоглощающую любовь. Не предпринимай ничего, не мыслей, не действий. Эта точка, - твоё представление о Самом Прекрасном и Любимом, созданном тобой в прошлой жизни.

Пространство вокруг этой точки наполниться лучшими чувствами, которые ты испытал в прошлой жизни и окрасится в Чистый Белый Свет.

Ручей выныривал из-под земли недалеко от Парка Культуры и Отдыха, чтобы осторожно, ощупывая замкнутое пространство вокруг себя, протечь по трубе, закопанной под тропой, протоптанной от Академика Анохина к Спортивной, наполнить пруды в парке, протечь по Водникам и раствориться в Канале.

Безымянный ручей, - это тайна нашего города. Только тайну так старательно закапывают.

Излучины уже нет. Нет гаражей, подступавших к самому берегу ручья, невидимого за высокой густой травой, кучами земли, заросшими полынью. Остались две ивы. Утка выводит утят не в корнях ив, среди топких, жидких кочек, а в верхнем пруду в парке. Пегий кот с невероятно яркими, голубыми глазами, охотившийся за утятами, перебрался жить к цеху. Тогда ива была невысокой, кот сидел на берегу ручья рядом с деревом и сторожил утят. Тогда и асфальта на тропинке не было, не было домов на Академика Анохина, не было и улицы такой.

Ручей убрали в трубы. Над трубами построили жилой посёлок. Здание столярного цеха, брошенное на родник на краю лётного поля, развалилось после переезда столярной фирмы и развалины засыпали глиной из котлованов, выкопанных для домов Нового бульвара, построенных на лётном поле.

Дух Мужика, жившего недалеко от родника, не отлетевший в Неназванное, не достигший границ татхагат, не понимая, что ему мешает раствориться в ласковом Духе Местности, чтобы идти дальше, слонялся среди рабочих во время строительства цеха, перетекая из одного человеческого тела в другое и внушал строителям мысль о преодолении границ татхагат. Весёлые, сильные, полупьяные мужики не обращали внимания на его усилия и только крепче пили и больше курили, когда чувствовали внутри себя забытый за десятки лет взрослой жизни прохладный, чистый провал в отпитую, откуренную, отматерённую душу.

Сквозняки вертят-завивают пыль в слабые, расползающиеся вихри, безудержно перебирают бесконечное колличество вариантов, переставляя пылинки, ткут из вихрей, медленно вращающихся веретён, подобие живых существ.

Кроме старого, покосившегося, запертого вагончика с разбитым стеклом в окне, от строителей остались два бушлата. Бушлаты лежали на дубовых брусьях, раскрошенных, растрескавшихся, изогнувшихся от спокойного ничего неделания внутри ребрастой грудной клетки забытого холодного пресса, из которого вынули прижимные винты. На бушлатах жили кошки.

Сейчас никто и не скажет, откуда взялись две рыжие. Случились. Весна любит всех одинаково. Кошки получаются лучше.

Дух Мужика, свободный от границ человеческого тела, жил в углу раздевалки, над придавленным родником, замутнённый идеей освобождения родника, перетекал из одного столяра в другого. Родник, пробивая трехметровую глубину бетонного фундамента, сочился из-под стены, тёк ручьём по ложбине с густой, зелёной травой.

В начале июня, утром перед работой, мужики сидели, курили за столом в раздевалке,- угол раздевалки под балконом с бездыханными вентиляторами, фанерные стены, запылённое окно за шкафчиками. В углу над родником, за шкафчиками, над старыми, пыльными, окаменевшими ботинками, в клубах табачного дыма висел Дух Мужика. За несколько лет жизни в цеху, к нему вернулась память, потерянная во время путешествия в Нерождённое. Прошлую жизнь, первую Русско-японскую войну, Дух Мужика помнил размытыми, но устойчивыми и трепещущими вихрями, проносящимися по табачному дыму.