Колай Мартын – ИМПРОВИЗАЦИИ ПРОСТРАНСТВА ВЕРОЯТНОСТЕЙ. (страница 1)
Колай Мартын
ИМПРОВИЗАЦИИ ПРОСТРАНСТВА ВЕРОЯТНОСТЕЙ.
ИМПРОВИЗАЦИИ ПРОСТРАНСТВА ВЕРОЯТНОСТЕЙ.
Велика, велика Истина.
Никогда не проясняется, никогда не затемняется. Мглистая, влажная висит предновогодними облаками над мутным воздухом, никогда не открывает дали, всегда скрывает пройденный путь. Топит во влажной, тёплой изморози, тянет, тянет пройти сквозь светлую, влажную мглу, прижимается ледяной коркой к ветвям, ждёт не дождётся вдоха, подставляет под выдох влажный, тёплый воздух. Макото-Мокошь. Прячет за отхохотавшими каплями дома и автомобили, прислушиваются люди к невидимому за зимними облаками, разомлевшему Солнцу, растворённому в русалочьем смехе, в каплях, расплескавшихся в воздухе над рекой. И, сконцентрировав в минимальном объёме понятое, растворяет, размывает цвета и контуры в раскалённом летнем воздухе, в горячем, сухом, густом дыме, в запахе горелого мяса, давит, тревожит невидимостью путей отступления, невидимостью горящих далей. Отбирает пот, нетерпеливо ждёт вдоха. Прячет, прячет в себе ветви деревьев, сжигает над облаками, перед вымутненным Солнцем, тонкие верхушки. Что останется после женщины, сбивающей палкой лёд с ветвей яблони? Звук звонких ударов палки об обледеневшие ветви? Гулкий перезвон провисших ветвей? Макото-Мокошь. Прячет-скрывает дали во влажных ресницах полуприкрытых век, растворяет далёкое, развозит акварелью понятое: наш двор, две высотки, построенные на месте огородов, женщину у яблони, высаженной на месте бабулиного участка, кирпичную новостройку за высотками, лес за домами, прилёгшие, обмякшие от хохота, разлохмаченные облака. Ходят люди по двору, прислушиваются, услышат ли в звонких ударах разбрызганный каплями русалочий смех? Услышат ли летом на берегу Канала взгляд бездонных русалочьих глаз, напьются ли этого взгляда? Отсверкнётся Макото-Мокошь тёмно-красным, закатным Солнцем окна в кирпичной новостройке, вернёт Солнцу веточку фотонов, то, что осталось от человека, ставившего оконную раму со стеклом. Твёрдое, прозрачное, диэлектрическое. Если в стекло добавить свинца и дуть хрусталь, то хрупкое в тёплом, мелодичном, неиспитом звоне, расплескавшемся осколками. Из школьного курса химии запомнилось положение, утверждающее, что стекло вещество аморфное, химическое соединение с минимальной степенью текучести, одновременно обладающее качествами кристалла и жидкости. И к стеклу хорошо прилипают, и на стекле прекрасно видны отпечатки пальцев. Внутри оконной рамы, на оконном стекле моей квартиры, есть отпечатки пальцев моей бабули. Сквозь оконное стекло, сквозь бабулины отпечатки пальцев, за железными прутьями ограды вокруг высоток, за высоткой, перед шоссе, виден остаток огородной вольницы,-неравномерных ласкутов со сложными, ломанными кромками, прижатых к склону ложбины, на котором выстроились непробиваемым китаем ржавые гаражи. Из окна огородные участки, с размытыми кронами деревьев, карнавальными заборами, погреба, вырытые в склоне ложбины, под гаражами, затянутые летними ночами, причудившимся туманом, превращались в погост, обращённый своей изнанкой в рай, во Вселенную Бессмертных Предков. Духи, укаченные болтанкой во время скитаний по пережитой стороне Вселенной и часто болеющие от этого морской болезнью, прибивались к огородам, выбирали себе грядку, согласно воздаяниям за содеянное в прошлых жизнях, и жили себе среди морковки - петрушки до окончания карантина, отпетые пятнишными и субботнишними Самоспетыми Песнями.
Давняя человеческая немота, забота о прахе, прорвалась рубленым разрезом Канала имени Москвы, Химкинским и ещё невесть сколькими водохранилищами. И где кости, что высыпались-съезжали по глине и песку, по высокому берегу Канала, прорытого по заброшенным-забытым кладбищам? Где Души предков?
Если придерживаться мистической философии Западной Европы и Восточной-Юго-восточной Азии, Душа, вместо того, чтобы давным-давно почить с миром и раствориться в Том, Неизвестно В Чём, разрываемая между человеческим и Небесным, вынуждена покоиться рядом с костьми, служившими опорой для Священного Сосуда, предназначенного для переноски Души с места на место.
Существует ещё один похоронный обряд: кремация. Кремация старше. И гуманнее. Этому есть исторические доказательства. Кремация лучше. Выбирайте кремацию. Самый оптимальный способ освобождения. И родственникам деньги сохраните, и пользу лугам принесёте, и пройдёте первое адское испытание огнём. И костями своими не соблазнитесь. А, то ведь, и берёзку присмотрели для пересадки к могилке. При жизни не нагулялись. Кремация гуманнее. Кремация устраивает многих, хотя захоронение престижнее. Учтите, что кости, оставшись в Земле наедине с Вечностью, начнут смущать Душу своей материальностью и возможностью повторения земного Бытия, и Дух, уцепившись за эту возможность, вместо того, чтобы раствориться в Вечном, вынужден будет снимать со своих костей мокриц и червей, и прозябать в темноте, в духоте и одиночестве. А это, согласитесь, нарушение всех демократических свобод. Так, что кремация гуманнее. Кремация освободит Дух от соблазна скорби и ужаса при лицезрении высыпающихся по высокому склону из разрытой могилы своих костей, забытых всеми Богами, но не истлевших за десяток десятилетий.
Дух, за столько лет привыкший к замкнутому, тесному, душному, тёмному помещению, вместо того, чтобы устремиться к Создателю, начнёт искать брошенные могилы, драться с другими обездоленными Духами из-за чьих-то костей, теряющих кальций, и тем самым ввергнет себя в ещё более глубокие ады.
Вы знаете, что для человека Вечность, для Духа миг, а что для Духа неразрешимая проблема, для человека разминка перед обедом. Поэтому оставили между оградой высотки и двумя рядами гаражей прохладную, уютную, незаметную ложбинку с мягким пушком весенней поросли. Чтобы неприкаянные Духи не рыскали по Земле в поисках ничейной горстки праха, чтобы выбрали себе грядку поудобнее и растили бы себе на радость, людям на здоровье морковку-редиску, зелень-огурчики. А привыкшие к склепам, пожалуйте в погреб, обирать с банок и бочонков мокриц и муравьёв.
Так, наверное, и случилось. Слетаются Духи из разрытых кладбищ на огороды в поисках костей. У огородников урожаи выросли, может быть и не от присутствия в их грядках бесхозных Духов, а от человеческого усердия, от применения чистейшего, экологически чистого навоза, от утроившегося чувства протеста и лихого «нам терять нечего. Один раз живём!». И деревья, выросшие вдоль оград участков, размахивают разветвлёнными кронами с эдаким притыком: «Врёшь, не возьмёшь!». И штакетины у заборов перестали гнить. А это прямое доказательство присутствия на огородах Духов, привыкших к созерцанию своих скелетов. Выживают Духи из штакетин и из деревьев короедов с плесенью. На кладбищах все ограды железные. Потому, что деревянные быстро сгнивают. Кости же родные рядом. За костями уход нужен, глаз да глаз. На дерево, растущее рядом с могилой нет времени вылезти, подышать свежим воздухом, то есть Чистым Духом. А деревья на кладбищах высокие, статные, упитанные, холодные, неприступные. Ветвями попусту не трясут, а норовят Духов на землю сбросить, чтоб не смущали кладбищенского сторожа своим синеватым присутствием. И в Русалочью неделю на кладбищах не перевязывают девушки зазнавшимся деревьям ветви для русалочьих качелей. Даже ветер не сплетает ветви в густых кронах кладбищенских деревьев.
Не бывает на кладбищах Берегинь. За всё время своего сознательного существования, не сохранило человечество не одного факта, не одного пустенького рассказика о появлении на кладбищах Берегинь. Никто, кроме кладбищенских воробьёв, соловьёв, синиц и ворон не качается на нецелованных ветвях кладбищенских деревьев. Если есть на кладбище ручей или родник, даже в Духов день и Троицыну неделю, только кладбищенские соловьи перебирают по ночам отражение веток в холодных, упругих бурунах на игрушечных порогах.
Стану я благословясь, пойду, перекрестясь.
Батюшка Покров! Мою голову прикрой красным повойником, золотым подзатыльником. Пятница Параскевна! Пошли жениха поскорее! Первая, другая, я иду третья. Все – вон! Мне одной дом! Стоит изба, за избой река, на реке туман, на реке венок, на венке девичья тоска. Туман над рекой, - белый кречет степной. Смеётся река, - вянет тоска. Плывёт венок в Море-Окиян, вянь тоска, суженного не отдам! Плывёт венок, смеётся река, тонет тоска. Ой, ты, смех речной, белый кречет степной! Ты лети за Море-Окиян, на остров Буян, на гору Алатырь, неси тоску девичью в огнеполимую баню. Возвращайся к вечерней заре, становись речным смехом, белым туманом. Верни, река, венок без тоски, без кручины, чтобы суженный не мог без меня жить, не мог без меня быть. Верни на вечерней заре, к берегу волной положи, чтоб по утру встретиться с суженным, чтоб в полдень встретиться с суженным, чтоб по вечерней заре не искала суженного нигде. Чтоб суженный не мог без меня не при сильных ветрах буйных, не в Солнечный день, не в ночь при месяце. Со смехом отдай. Тоска-кручина с туманом улетай. Если ты, река-водица, коса-рука невидимой девицы, не отдашь, то, как тонет венок, так тонет тоска-кручина моя по суженному, мне не нужному.