Кокшарова Екатерина – Сказки леди Шоу (страница 2)

В спальне постепенно становилось светлее. Ночная тьма отступала и пансион просыпался. Хелен еще не слышала, но уже знала, что первыми вставали повара, готовящие всем завтрак. Пока этого не произошло, она перевернулась на другой бок и взглянула в щель между шторами. Солнце только-только поднялось над горизонтом; яркий диск слепил глаза – она прищурилась. Первые холодные лучи касались земли и проникали в спальню – напоминая о солнце утреннего дома в Бристоле. Она скучала по дому там; но туда уже нельзя было вернуться: навестить Франсин или поговорить с ней – всё это осталось позади. Прошлое ускользнуло, оставив после себя соленое послевкусие и горечь.

Хелен стало так жалко себя самой: она обхватила руками плечи и тяжело вздохнула. Дядя требовал отправиться в поместье близ Лондона – но это было лучше, чем остаться совсем без дома. Она должна была быть сильной и смелой – как героиня романа, который девушки читали по очереди и прятали от учителей. И если бы кто-то узнал о том, что пансионерки читали неодобренный директрисой роман – да еще опубликованный в журнале! – им бы точно досталось.

Хелен села на кровать, отбрасывая одеяло. На секунду-другую она снова замерла: едва касаясь пальцами ног ледяного пола. Она пыталась вспомнить: проливала ли слезы о матери? Наверное, просто она забыла. Проведя рукой по шее, мисс Шоу усилием воли заставила себя отказаться от печальных мыслей и чувства одиночества – того самого чувства, которое лишало сил.

Сегодня предстоял трудный день – труднее того дня перед отъездом шесть лет назад из пансиона. Она не могла позволить себе раскиснуть; должна была быть сильной и смелой. Ей некогда скорбеть или жалеть себя: Хелен должна начать новую жизнь.

Натянув чулки и нижнюю юбку, она оставила корсет не зашнурованным и быстро заправила постель, услышав быстрые шаги в коридоре. Дежурная учительница ходила по коридору и стучала в двери, будя девушек. Пока все просыпались, Хелен ополоснула лицо водой из кувшина.

– Ранняя пташка, – зевнула соседка, потянулась и неохотно покинула свою постель. Хелен представила, как будет нежиться под одеялом в новом доме уже завтра – хоть какая-то радость. Дядя, как она поняла, был очень богат. – Ты останешься с нами на завтрак?

– Я уезжаю сразу после него, – в голосе Хелен звучала меланхолия и равнодушие. Еще неделю назад она решила, что не станет плакать из-за расставания с подругами, и её глаза будут сухими. Она выплакала достаточно слез – и больше их не будет. Попросив соседку помочь ей с корсетом, Хелен первой покинула спальню, полная решимости вести себя так, как было задумано.

Завтрак по обыкновению проходил в тишине. Она не спала всю ночь, ворочалась с боку на бок и думала: за столом будет клевать носом, как многие её сокурсницы. Однако к своему удивлению была бодра – в отличие от них; есть она не хотела. Хелен выпила горячий чай и съела немного хлеба, почти не тронув кашу. Как только разрешили подняться из-за стола, она поспешила удалиться в общую спальню. Ей хотелось побыть одной – ни с кем не разговаривая, чтобы попрощаться с пансионом. Шесть лет, проведённых здесь, были ей дороги: здесь прекратились сновидения-путешествия по таинственным городам, которые все называли кошмарами или истерией; учителя больше не пугали её сумасшедшим домом; Айера больше не поили вишневой микстурой или успокаивающим сиропом миссис Уинслоу2 – от них всё равно не было никакого проку.

Здесь у Хелен появились подруги; именно здесь она научилась рисовать свои картины. Миссис Бэбкок лично занималась с ней тогда, когда Хелен только приехала: просила рисовать то, что её пугало или снилось. Так родилась не одна картина – которая затем сгинула в огне. Миссис Бэбкок считала: если девочка увидит, как фантазии горят, они исчезнут и из её снов. А через год сновидения прекратились – но желание и талант к изобразительному искусству возросли. Свои последние рисунки – простые пейзажи – она раздала подругам на память; себе оставила только один пейзаж пансиона и положила его поверх вещей в чемодане, чтобы не помять.

Хелен ещё раз перебрала свои вещи: проверяла, всё ли правильно сложила и ничего ли не забыла. Она боялась что-то забыть – не потому что больше не увидит эту вещь, а потому что боялась рассредоточиться: только это удерживало её от того, чтобы упасть на постель и разрыдаться. Всё знакомое ускользало; тревога росла как упрямый сорняк внутри неё. Она больше не будет жить в своём доме; больше не будет завтракать или гулять с Франсин или горничной Люси. Ей придётся жить в чужом для неё доме и городе – под присмотром незнакомых людей.

Проверив все вещи, она взглянула на себя в зеркало. Взяв щетку для волос, Хелен стала аккуратно расчесывать свои рыжие, слегка отливающие медью волосы. Все пансионерки заплетали волосы в косы, закручивая их на ушах и закрепляя сзади, но Хелен так устала от этой прически, что распустила волосы и расчесала их, закрепив в практичный пучок сзади. Осталась лишь пара прядей, чтобы закрывать уши и шею. Поверх она надела соломенный капор, завязав ленты под подбородком. Закончив с прической, она взглянула на свое лицо. В отражении ей улыбалась молодая девушка: в свете утреннего солнца её рыжие волосы были гладко зачесаны и убраны в тугой пучок, платье – суконно-синее, без оборок и с кружевным белоснежным воротничком. Но даже он выглядел скромно – роскошь и красоту оставляли для салонов и балов. В пансионе девушкам прививали сдержанность и мягкость: они носили светлые платья только по воскресеньям и праздникам, а в остальные дни – свою синюю форму. Золотистый свет из окна падал на лицо Хелен, отражаясь в зеркале и слепя её взгляд – так она не могла увидеть в своих глазах тоску. Ямочки на щеках уже не появлялись от улыбки, которая обычно озаряла её лицо при взгляде в зеркало. Всё время расчесывания тревога забывалась, но стоит было ей отвернуться от зеркала – крадучись – она возвращалась.

К тому времени, как все позавтракали, а Хелен вместе с миссис Бэбкок вышла из пансиона к повозке, солнце уже давно поднялось и тепло ласково согревало землю после ночного холода. Садовник встретил женщин у выхода: он взял самое тяжелое – мольберт и сумку у сокурсниц. Их прощание было коротким и тёплым. Садовник помог мисс Шоу поднять чемодан и мольберт в повозку; Хелен едва сдерживала слёзы – не столько от грусти по пансиону, сколько от тоски по дому. Она клятвенно пообещала вышедшим проводить подругам: непременно приедет их навещать при первой возможности. Учительница же заметила, что девушки могли бы прощаться часами напролёт и ничего не услышать друг друга; потому велела Хелен поторопиться. Ещё раз сказав всем «до встречи», она села в повозку. С тоской она смотрела вслед удаляющемуся пансиону: сев пол-оборота, махала рукою подругам – будто бы прощалась не на несколько недель или месяцев, а навсегда. Это чувство не покидало её до самого поворота: «Я их больше не увижу». А когда фигуры исчезли за кустарником вдоль дороги, предчувствие стало уверенностью – они больше не увидят друг друга. И вдруг ей стало безразлично: совсем недавно эта мысль пугала её; теперь же – нет. Как только она перестала видеть подруг – тех самых девять лет жизни вместе – пришедшее чувство перестало быть сюрпризом и стало очевидностью: так должно быть.

Она шла навстречу новой жизни.

– У вас очень практичная прическа, Хелен, – заметила миссис Бэбкок едва взглянув на неё. – В самый раз для дальней дороги. Думаю, мистер Шоу оценит вашу практичность: раз он никого не послал за вами? Он ведь живёт в Либсон-парке?

Хелен едва разомкнула губы, размышляя над ответом, и наконец кивнула.

– Да… я раньше там никогда не была. Дядя написал мне, что у него сейчас много забот и нехватка рук – поэтому он не смог прислать за мной никого, – ответила Хелен словно оправдывая чужие действия. Миссис Бэбкок только сейчас выразила сдержанный комментарий относительно такого решения. Но теперь Хелен понимала: хотя бы ей всё равно важно было это знать.

– Но я очень рада тому, что вы провожаете меня, – сказала она сдержанно улыбаясь учительнице, – благодарна вам за это.

Та хмыкнула.

– Не могла же я отправить свою лучшую ученицу одну, – щёлкнула вожжами учительница, – подгоняя лошадей.

Миссис Бэбкок хотела добавить ещё что-то и уже открыла рот… но передумала. Хелен этого не заметила и продолжила:

–Я боюсь ехать одна, но думаю, что справлюсь. Я записала всё, что могло бы мне пригодиться в дороге, и дядя выслал мне немного денег – на всякий случай и на непредвиденные расходы. В голосе Хелен слышалось легкое волнение; она выудила из своей сумки записную книжку и раскрыла её. Ветер сразу украл высушенный между страниц цветок.

– Не волнуйтесь так, Хелен. Вы же поедете в дилижансе не одна – там будут и другие люди. Кучер не остановится, пока не доедет до остановки. Вы едете до конечной, а потом он снова повернет обратно. Но не сразу, – миссис Бэбкок посмеялась, снова щелкая вожжами. – Вы успеете выйти и сесть на поезд.

Хелен смущенно улыбнулась. Она никогда не думала, что ей придётся предпринять такое путешествие одной, но выбора сейчас не было: дядя никого не прислал – только инструкции и деньги. Горничную уволили, как только всё имущество перешло к нему. Мисс Шоу не понимала, почему дядя решил отказаться от услуг Люси: ведь она могла приехать за мисс Шоу в пансион и дальше прислуживать ей в новом доме. Больше всего Хелен опасалась, что дядя наймёт кого-то вроде миссис Коллак – последней гувернантки Хелен, строгой и религиозной женщины, которая не давала ей никакой свободы. Её можно было сравнить с тюремщиком, тогда как милая Люси обладала мягким характером и терпением. Сейчас Хелен очень не хватало предусмотрительности и внимательности своей горничной. Люси была прекрасной помощницей: когда наваливалось столько перемен, она могла помочь справиться с ними. Но увы – дядя был непреклонен в своих решениях, о чём сообщил в письме. Оставалось только гадать: сможет ли Хелен надеяться на то, что дядя спросит её мнение при найме новой горничной? Тревоги переполняли её настолько сильно, что она не знала, о чём волноваться в первую очередь.