Ко Йохан – Там, где начинается наша ночь (страница 5)

– Помню.

– И все равно не веришь? Она изменяла мужу. С какими-то одинаковыми мужчинами. Наверное, такие у нее были предпочтения.

– А мне они напомнили моего отца.

Я тоже положил щеку на стол и посмотрел на затылок Мари. Она не обернулась, просто спросила:

– Почему?

– Отец развелся с мамой, но они все еще иногда встречаются. Если мама умрет, он тоже будет как те мужчины – придет на ее похороны, тихо посидит и уйдет.

– Мои родители не разводились, но живут так, будто развелись. В одной квартире – но в разных комнатах. И за столом едят вместе, не сказав друг другу ни слова. Общаются только по воскресеньям, потому что после завтрака вместе идут в церковь. Там они кажутся такой дружной парой, вместе молятся, разговаривают со священником. А потом возвращаются домой и расходятся по своим комнатам.

– Но все же они не развелись.

– Они не разводятся только потому, что ходят в церковь. В церкви развод не приветствуют. Так что спят отдельно, но не расходятся. В каком-то смысле это тоже похоже на любовь.

– Я не ненавижу маму за развод. У нее есть своя жизнь. Я ненавижу только старшую сестру. Ту, что умерла. Она ушла из жизни так неожиданно… А я был слишком маленьким.

– Сколько тебе было? – спросила Мари.

– Десять. В тот день тоже вишня цвела. Сейчас все это кажется таким далеким… Эти белые-белые лепестки, это теплое солнце… В тот весенний день она умерла. Все, кого я любил, уходили весной. И дед, и бабушка. Поэтому в это время года я всегда думаю о смерти. А ты?

Мари не ответила. Видимо, уснула. Я обратил внимание на вихорок на ее затылке – аккуратный, закругленный. Я протянул было руку, чтобы коснуться его, но тут же одернул себя и снова посмотрел на здание похоронного зала.

– На самом деле… я убил свою сестру. Мы играли в удушение…

Плечо Мари едва заметно дрогнуло.

Впервые белую змею я увидел в тот день, когда умерла сестра. И в тот день мы опять играли в нашу опасную игру – сестра была на два года старше, и когда нам надоедало ждать маму с отцом, мы так развлекались. Каждый раз игра начиналась одинаково: я первым ложился на пол в гостиной. В тот день сквозь большое оконное стекло я заметил вишневое дерево во дворе, усыпанное белыми цветами. Сквозь приоткрытые створки в комнату проникал ветер, принося с собой запах цветов. Я два раза стукнул ладонью по полу – это был наш сигнал, – и сестра села мне на живот. Чтобы не давить слишком сильно, она чуть приподняла бедра и обеими руками обхватила мою шею. Но она почти не сжимала – было только щекотно. «Жми», – сказал я. Тогда сестра нерешительно прибавила силы.

Когда ее руки сжались, мне сразу стало приятно. Еще немного. Я широко расставил ноги, вытянул руки по обе стороны. Оттолкнул пылесос, которого касался кончиками пальцев, и протянул руки еще дальше. Сознание постепенно мутнело, грудь налилась, будто готовилась лопнуть. Закрыв глаза, я замахал руками, словно крыльями, – казалось, что я лечу. Мне нравилось это ощущение, и я торопил сестру: «Еще». «Ты точно в порядке?» – спросила она дрогнувшим голосом. «Да говорю же, давай сильнее. Сильнее». Сестра сжала мою шею еще крепче. В голове стало пусто и светло, тело – легким, словно его подхватило вверх под потолок. Еще. Еще. Еще.

В этот момент сестра разжала руки. Грудь, распухшая до боли, осела, и тело обмякло, будто из него выпустили воздух. Я словно падал с высоты, с того самого потолка, по которому только что, казалось, летел, – и открыл глаза. Сестра склонилась надо мной и спросила, все ли в порядке.

– А ведь было хорошо, – сказал я, поглаживая шею с досадой. – В следующий раз дави сильнее. Это было… я будто летал.

Я велел сестре лечь рядом.

– Не хочу, – сказала она, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба и отодвигаясь. Я притянул ее к себе и уложил на пол.

– Ложись.

– Не делай так. Не хочу.

– Все будет нормально. Попробуй сама.

Сестра всегда говорила «не хочу», даже когда ей нравилось. Если я спрашивал: «Приятно ведь?», она отвечала: «Нет, неприятно». Когда мама покупала ей одежду и спрашивала, нравится ли, сестра тоже говорила, что нет. И с нашей игрой было то же самое: в итоге она все равно делала, хоть каждый раз повторяла «не надо».

– Да давай один разок, – сказал я.

– Но только один.

Я уселся сестре на живот и обхватил бока ногами, чтобы она не вывернулась. Сквозь стеклянную стену гостиной в комнату падал солнечный свет, освещая ее лицо. Она сморщилась и закрыла глаза.

Я обеими руками сжал ее шею. На лице сестры промелькнула улыбка, и она раскинула руки, будто собиралась взлететь. Губы немного приоткрылись – во рту проступил синеватый оттенок, словно после ушиба.

– Потерпи чуть-чуть. Сейчас станет хорошо. Я ведь тоже только что так делал. Еще чуть-чуть – и я бы улетел, – сказал я и сильнее сжал ее шею, чтобы она успела ощутить то же самое. Лицо у сестры сменило цвет, а глаза под опущенными веками завертелись. Это был момент, когда испытываешь самую сильную эйфорию.

– Хорошо?

– Угу.

– Сейчас сделаю еще лучше.

С улицы доносились звуки машин и крики играющих детей. Кто-то звал меня по имени, кто-то – сестру. Голоса все приближались. Я не отвечал и продолжал сжимать ее шею. Дети убежали дальше по переулку, и больше наших имен не было слышно.

От резкого солнечного света, проникшего в комнату, я опомнился и разжал руки. На шее сестры краснели следы от моих пальцев. Ее глаза были закрыты, а рот открыт еще шире. Я потряс ее, но она не проснулась. Шлепнул по щеке – безрезультатно.

– Проснись, ну же… открой глаза.

И в этот момент с вишневого дерева белая змея слетела во двор и вползла в гостиную. Она делала круги вокруг меня, потом заползла в глотку через раскрытый рот сестры, отчего ее живот даже вздулся. Змея металась внутри, пока не вытащила душу сестры и не поднялась с ней в небо. В этот момент в дом вошла мама. Привезенный ею ярко-алый чемодан покатился и с глухим стуком ударился о ножку стола.

2

В доме, где был отец, всегда слышались звуки. Звенели, сталкиваясь друг с другом, миски; гудел пылесос; раздавался мягкий шорох – это домашние тапочки скользили по полу, когда он проходил из комнаты в комнату. Этот звук напоминал бумажный шелест, и от него становилось спокойно. Нас с отцом связывали звуки.

Слушая эти звуки, я смотрел на комнату Хироси – полуподвал справа от двора. Сквозь широкое горизонтальное окно было видно, как он одевал манекен.

– Чжэхо, садись кушать.

Услышав голос отца, я еще раз взглянул на вишню в конце двора и вышел в гостиную. Отец готовил на кухне и вполголоса пел японскую песню Koibitoyo – «возлюбленная», если перевести. Он старался петь с выражением, но на высоких нотах у него перехватывало голос, и он срывался на низкие. Так он переходил с верхних нот на нижние раз по шесть, пока не допел. Я поставил по обе стороны приборы, отодвинул стоявшую по центру стола корзину с фруктами и поставил на ее место бутылку воды.

– Опять воду в центр ставишь.

– Так удобнее. В похоронном зале воду тоже ставят в центр – чтобы соболезнующие могли легко налить.

Отец тихо усмехнулся.

– Это ведь не похоронный зал. Поставь воду сбоку. Когда она в середине, у меня чувство, будто мы на похоронах.

– Каждый раз думаю «надо поставить сбоку», но рука сама ставит в центр. Наверное, профессиональная деформация.

– У меня тоже так было, когда я там работал. Но в любом случае в центре стола должно стоять главное блюдо. Сегодня здесь будет танмучжи.

Он поставил рядом с кимчи тарелку разноцветной маринованной редьки. Отец всегда добавлял в нее натуральные красители, и получалось восемь разных оттенков. Когда раскладывал по кругу, тарелка расцветала, словно цветы космеи. «Сначала ешь глазами, а потом – ртом» – так говорил отец. Его стол всегда был ярким. Танмучжи он готовил почти так же часто, как кимчи.

Я взял кусочек красной редьки и сел. Хотя за столом были только мы вдвоем, стояло четыре стула. Два лишних – это стул мамы, с которой отец развелся, и стул умершей сестры. Отец разлил суп, сел на мамино место и взялся за ложку. Раз в день он обязательно садился именно туда. Так он, возможно, по-своему о ней заботился. Сесть по диагонали от отца я не мог, поэтому пересел ближе – в кресло сестры – и начал есть суп.

– Слишком соленый.

Отец зачерпнул ложку бульона.

– Нормально же.

– Соленый. В последнее время супы все время выходят солеными.

Когда я сказал, что и шпинат пересолен, отец придвинул мне анчоусы и тушеную говядину. Они тоже оказались солоноватыми, и я взял еще один ломтик редьки. Отец, поглядывая на меня, спросил, не ночевал ли я в похоронном зале.

– Мы с Мари гуляли по городу. На такси до Инчхона ведь не поедешь. Ты из-за меня не спал?

– С возрастом все меньше спишь. И времени жалко на сон.

– Ты вчера виделся с моей начальницей?

– Да. Поели, попили чаю.

– Надо было в кино сходить, в «Синекьюбе» много хорошего показывают. Ты же знаешь, что она к тебе неровно дышит?

Отец снова едва заметно улыбнулся.

– Из-за собрания АДУСа времени не было. После собрания поехали в Ёндыпхо на похороны.

– Почему у вас в этом клубе так часто кто-то умирает? Название бы поменяли. Такое чувство, что люди из-за него и умирают. АДУС – ну что это?

Отец перестал есть и посмотрел на меня.

– Ассоциация достойного ухода и смерти. Отличное название. Жить важно, но и умирать – тоже важно. Сейчас люди не хотят думать о собственной смерти. О чужой – да, но о своей – нет. Не готовы принять.