Ко Йохан – Там, где начинается наша ночь (страница 6)

– Похоже, туда приходят именно затем – чтобы умереть.

– И это важно.

– И люди на той картине… наверное, тоже все умерли?

Я замер, держа шпинат палочками, и указал на картину на стене. Отец, когда еще работал в банке, когда-то купил репродукцию Эдварда Хоппера «Полуночники» – она висела в гостиной.

– Хоппер умер в 1967-м. Так что, скорее всего, да.

– Сегодня на рассвете, когда мы сидели в «Макдональдсе», я тоже вспомнил эту картину. Тот мужчина, который сидит спиной… он похож на тебя. Будто смотрит на маму, которая стала женой другого.

Отец обладал удивительной памятью на числа. Даже год и точное время моего рождения помнил. Говорил, что числа, если однажды «входят» в голову, то навсегда там остаются. Поэтому он всю жизнь проработал в банке. На сорок девятом году жизни вышел в отставку с должности начальника отделения и создал клуб АДУС.

После смерти сестры отец стал интересоваться не только жизнью, но и смертью. Так изменилось направление всей его жизни. В клубе было двадцать пять человек, и каждую пятницу они собирались в литературном кафе у университета Ихва, чтобы обсуждать смерть и читать книги.

Когда вступал новый участник, они ехали в Центр имитации смерти на станции «Тансан». Почти все участники были в возрасте семидесяти-восьмидесяти лет. Я ездил туда дважды, но не чтобы «пережить смерть», а потому что отцу было трудно сопровождать пожилых участников одному – я помогал. Войдя в центр, мы увидели длинные гробы, выстроенные в ряд, крышки плотно закрыты. Казалось, будто их приготовили к захоронению – от этого становилось жутко, как на настоящем кладбище.

Старики по одному фотографировались для ритуального портрета, надевали погребальные одежды и садились перед гробами, чтобы написать завещание. Затем их распределяли по парам, двое на один гроб. Один из стариков оказался без пары – некому было закрыть крышку, поэтому я подошел к нему. Он поставил одну ногу внутрь пустого гроба, но вторую так и не решился.

– Скорее заходите. Все уже легли, – поторопил я его, но он медлил. Белые волосы, упавшие ему на лоб, промокли от пота.

Он откинул с лица влажные пряди и взглянул на меня.

– Э-это… сложнее, чем я думал. Не так-то просто…

Старик все так же колебался и никак не ложился в гроб. Невозможно было просто стоять и смотреть – я попытался поднять его ногу, но он не поддавался.

– Расслабьтесь. Не напрягайтесь, говорю. Это ведь все равно ненастоящая смерть.

Услышав слова «ненастоящая смерть», старик ослабил ступни. Я быстро помог ему улечься и закрыл крышку.

Когда через три минуты старик выбрался наружу, его лицо было бледным, словно у мертвеца. Теперь очередь ложиться в гроб настала для того, кто закрыл крышку. Я сказал, что не хочу участвовать в «обряде», но старик схватил меня так крепко, что вырваться было невозможно.

– Я не хочу! Зачем мне туда ложиться? Я вообще-то пришел вам помогать, – сказал я. – Мне не нужно испытывать ничего, что связано со смертью.

Но старик без объяснений затолкал меня внутрь и захлопнул крышку.

Внутри на меня навалилась кромешная тьма. Она давила сверху – тяжелая, гнетущая. Плечи упирались в стенки, нельзя было даже пошевелиться. Я едва мог дышать и забарабанил кулаками по крышке.

– Откройте! Мне не хватает воздуха! Хоть немного приоткройте!

Но сколько я ни умолял, старик не открывал. Похоже, он уселся на гроб сверху, потому что крышка не поддавалась, как я ни толкал.

Задыхаясь, я прижал лицо к крошечному круглому отверстию, сделанному для вентиляции. И в этот момент через него, виляя хвостом, внутрь гроба заползла белая змея. Она скользнула внутрь, какое-то время плавно кружила в темноте, потом заметила меня и долго смотрела, высунув язык. Что-то прохладное коснулось моей щеки – будто лезвие бритвы. Я застыл, не двигаясь. Тогда белая змея обошла меня сзади и обвила шею. Я ударил ногой в крышку, и та наконец поддалась. Старик склонился надо мной:

– Молодой такой и этого выдержать не можешь? Еще минута оставалась.

Я сказал ему, что в гроб проникла белая змея, но в ответ старик поморщился и сердито захлопнул крышку.

– Участников стало больше? – спросил я отца.

– Один прибавился. В этот раз пришел мужчина под сорок.

– Под сорок? А ему зачем в ваш клуб вступать?

– Говорит, у него лейкоз. Он хочет подготовиться к смерти сам.

– Ему бы не в клуб, а в онкоцентр лечиться.

Отец кивнул и положил ложку.

– Я тоже так сказал. Но он не хочет просто лечиться и ждать конца. Говорит, ему нужно и лечиться, и слушать разговоры о смерти. В его возрасте это, конечно, страшно.

– А Хироси сейчас часто появляется на встречах?

– Часто.

– Мне кажется, он в последнее время какой-то странный.

Отец относился к Хироси, который был младше его лет на десять, почти как к другу. Для меня Хироси тоже был кем-то вроде приятеля. После ухода мамы я проводил с ним много времени. Когда я возвращался из школы, он отрывался от швейной машины и готовил мне перекус. Когда мне снились кошмары о сестре, он обнимал меня – как мама. Рядом с ним пустота от ее ухода будто становилась меньше. Наверное, потому, что он был старше меня на двадцать лет, – временами он казался почти матерью. И я всегда звал его просто Хироси – как в детстве. Ему это тоже нравилось.

– Твоя мама сегодня заходила, – сказал отец.

– Наверняка к тебе.

– Говорит, зашла по пути из «Синекьюба». Пока Кохо смотрел фильм.

Я положил ложку: слушать про маму мне не хотелось. После развода с отцом она вышла замуж за другого мужчину и родила Кохо. Мама работала гидом в Японии и была очень красивой – высокая, с маленьким лицом, светлой кожей. Она любила ухаживать за собой. В те дни, когда у нее не было работы, она наносила толстый слой крема, делала маски, массаж, красилась. По нескольку раз в день она смывала макияж и наносила новый. И бесконечно болтала по телефону – настолько, что однажды проговорила все утро и так и не приготовила завтрак.

Домашние дела ее не интересовали, и все хозяйство вел отец. Когда мама уезжала на несколько дней, он полностью заменял ее. Иногда я задавался вопросом: почему он вообще влюбился в нее?

Если задуматься, отец был куда более привлекательным человеком. Работая в банке, он привык никого не перебивать и слушать внимательно. Он гордился тем, что ни разу за всю карьеру не вступил в словесную перепалку с клиентом. Возможно, маму привлекла именно эта его способность – терпеливо слушать других.

– Вы с мамой развелись из-за меня? – спросил я.

Отец откашлялся, помолчал и ответил:

– Так хотела твоя мама.

– Значит, все-таки из-за меня?

Я повысил голос. Отец бросил на меня взгляд:

– Нет, не из-за тебя.

– Правда?

– Правда. А что мама тебе сказала?

– Ничего.

Но я помнил тот день – почти сразу после похорон сестры, – когда мама вернулась домой. После школы я зашел в дом и увидел ее. На платье – огромные цветы. Волосы коротко подстрижены. Ни прической, ни нарядом она не походила на себя прежнюю. Она спросила, красивее ли так. Я покачал головой – мама без выражения сказала, что с короткими волосами ей легче дышится, и ушла на кухню.

Она достала из холодильника свинину, нарезала, замариновала в соевом соусе и чесноке, приготовила терияки. Накрыла стол и позвала меня. Аромат был таким густым и теплым, что я ел, не поднимая головы от тарелки. Но отец к терияки не притронулся – тихо ел рис с супом из соевых ростков. Мама тоже не прикоснулась к еде – только смотрела на пустой стул рядом со мной. Только тогда я заметил рядом с собой еще одну порцию. Мама приготовила терияки не для меня, а для сестры. Мама молча придвинула ее тарелку ко мне, но я не смог проглотить больше ни ложки – и меня стошнило. С тех пор я не прикасался к терияки.

– Хозяин!

Голос Хироси раздался от входа, и я поднялся. Он вошел и спросил, не обедаем ли мы. Отец сказал, что я вернулся на рассвете и сейчас у нас полузавтрак-полуобед. Хироси протянул отцу конверт – за просроченную аренду.

– Потом отдашь. Сейчас времена трудные.

Но Хироси не взял деньги обратно. Я усадил его за стол – сказал, что сегодня на обед его любимая маринованная редька. Отец подал ему рис и суп. Хироси попробовал всего понемногу и сказал, что вкусно.

– Слишком солено, – ответил я. – И суп соленый, и говядина, и шпинат.

Хироси улыбнулся.

– Все, что твой отец готовит, вкусно. Особенно кимчи.

– С кимчи спорить не буду. Мама тоже их всегда хвалила.

Поев, Хироси поднялся. Отец протянул ему контейнер с только что сделанной редькой. Он поклонился и ушел. Когда отец готовил подобные закуски, он всегда – раз или два в неделю – звал Хироси и угощал.

– Хироси какой-то странный, тебе не кажется? – спросил отец.

– Такой же, как всегда.

– Нет. Обычно он поговорит, посмеется – а сегодня поел и сразу ушел.