Ко Йохан – Там, где начинается наша ночь (страница 4)

– Нам очень понравилось, как вы пели, – сказала Мари, а женщина едва заметно улыбнулась в ответ.

– Просто вспомнила маму… вот и захотелось. Не думала, что слышно даже снаружи. Но что вы двое в такое время…

– Мы только что закончили работу.

– Тогда зайдите, выпейте хоть чаю. Вы, наверное, устали.

– Нет, спасибо. Но нам очень приятно.

Мы с Мари быстро спустились по лестнице и побежали в сторону церкви Сэмунан. Пройдя еще дальше, вышли к Историческому музею Сеула.

– Было бы удобно, если бы этот трамвай ходил до Инчхона. Тогда можно было бы сесть прямо тут, и не пришлось бы возвращаться к станции «Чонгак», – сказала Мари, показывая на старый трамвай – музейный экспонат у входа. На передней панели было написано «Содэмун». Этот трамвай, ходивший между Содэмуном и Чхоннянни, пустили в 1930-х, а в 1968 году сняли с линии: мешал автобусам и автомобилям. Мы обошли трамвай вокруг, и Мари слегка толкнула дверь. Та скрипнула и открылась. Мари проскользнула внутрь, я – следом.

Стоило двери закрыться, как шум улиц стих. Не было слышно и машин. За окном стояла женщина с ребенком за спиной, ее рука была поднята в приветствии, и я помахал ей в ответ. Я помахал и девочке рядом. Тут я встретился взглядом с мужчиной в черном костюме – он проходил мимо, но словно увидел что-то странное и подошел ближе к трамваю. Я приложил палец к губам: тс-с. Мужчина наклонился, глядя внутрь через окно, но, видимо, принял нас за часть экспозиции – и отправился дальше, в сторону похоронного зала.

В детстве я часто приходил сюда с сестрой. Тогда трамвая еще не было, на его месте росли семнадцать платанов. Когда дул ветер, сестра ложилась на землю под деревьями, и я тоже укладывался рядом. Шур-шур, шур-шур… Листья размером аж с мое лицо колыхались на ветру и издавали звук, похожий на то, словно многие люди одновременно трут ладони друг о друга. Когда сквозь крону на нас попадал солнечный свет, я закрывал глаза и брал сестру за руку. Мы долго лежали на земле и слушали, как платановые листья шуршат на ветру.

Через несколько дней, когда мы пришли сюда снова, платанов уже не было – их спилили. На земле повсюду валялись опавшие листья и обрубленные ветви. Мы кружили по месту, где стояли деревья, а потом легли на землю. Без деревьев солнце падало прямо на лицо. Я, как и сестра, прикрыл глаза тыльной стороной руки. Но сестра встала, сказав, что теперь листьев не слышно, – и пошла к зданию похоронного зала.

Мы сидели на лавочке под вишней и считали людей, входящих в зал. Считать прохожих помогало нам скоротать время. Мы считали такси и считали грузовики, а когда нам надоедало играть перед похоронным залом, мы шли вверх по улице, к дому композитора Хон Нанпа[6].

Ворота дома каждый раз оказывались закрыты, и мы с сестрой играли у забора. Там было тихо: не было ни скорбящих родственников, ни плачущих людей, – и эта тишина нам нравилась. Иногда сестра кашляла, прижимая руку к груди, а на лбу у нее выступал холодный пот. В такие моменты она садилась, прислонившись к каменному забору, подбирала с земли камешки и кидала их в сторону, один за другим. Было солнечное, сонное послеполуденное время. Брошенный мной камень долетел до крыши дома напротив и покатился вниз.

Мы долго бросали камни, и вдруг сестра поднялась, заявив, что ей скучно, но тут же сделала шаг, пошатнулась и упала. Я спросил, что случилось, но она не могла встать. Когда мне все-таки удалось поднять сестру на ноги, лицо у нее было белее мела. Я спросил, не болит ли что-то, но она ответила, что нет, и попросила не говорить маме. Потом снова стала бросать камни и сказала, что хочет забраться внутрь дома композитора.

Однажды она притащила какой-то кирпич, встала на него и перелезла через забор, оказавшись во дворе. Я крикнул, что нельзя вот так заходить в чужой дом, но сестра лишь приложила палец к губам и направилась ко входной двери. Дернула – заперто. Тогда она поддела окно у входа, подняла створку и просунулась внутрь, опершись животом о подоконник. Окно опустилось и придавило ей спину.

– Тут орган. А на органе – скрипка, – вися наполовину в оконном проеме, сестра перечисляла все, что видела внутри. – И еще есть диван. Баклажановый. И ваза с цветами. А в углу стоит пюпитр с нотами.

Оглядевшись, чтобы убедиться, что вокруг никого нет, я тоже перелез через забор и подошел к окну. Заглянул внутрь – на органе неподвижно, будто часть натюрморта, сидела белая кошка. Я подумал было, что она игрушечная, но кошка вытянула шею, отчего я даже отшатнулся.

Я поднялся на цыпочки и снова прижался лицом к оконному проему. Рядом с кошкой виднелся пурпурный диван, у дивана – столик, а на нем – ваза с пионами. И диван, и ваза были совсем не похожи на те, что были у нас дома, – оттого казались еще более необычными.

Сестра сказала, что хочет сыграть на органе, и снова толкнула окно вверх. Попросила меня подержать, чтобы оно не захлопнулось. Я нашел во дворе длинную палку и подпер окно. В тот момент кошка, сидевшая на инструменте, спрыгнула вниз и мяукнула. Сестра отмахнулась от нее и снова попыталась попасть внутрь, но, упершись животом в раму, не могла ни пролезть, ни вылезти обратно. В этот момент кто-то подхватил ее и аккуратно поставил на землю.

Мы обернулись: перед нами стоял мужчина в очках. Он сказал, что часто видел, как мы играем у похоронного зала, и предложил показать дом изнутри. Сестра замотала головой и стрелой выскочила в открытую калитку. Я поклонился мужчине и побежал за ней. Какое-то время мы туда больше не ходили.

– О чем задумался? – спросила Мари, когда мы вышли из трамвая.

– Здесь раньше стояли платаны. Если лечь прямо под ними, можно было услышать, как шуршат листья.

На дне неглубокого фонтана отражалась моя тень. Ветер пробежал по воде, и тень расплылась. Я ударил по поверхности ногой – отражение раскололось, и на джинсы Мари брызнула вода. В ответ она зачерпнула ладонями воду из фонтана и плеснула в меня.

Я бросился к похоронному залу, чтобы не попасть под водяной обстрел, но недалеко успел – Мари меня обогнала. Порывистый ветер подхватил фату, и она взмыла в воздух.

– Лови ее! – крикнула Мари, но фата уже перелетела через дорогу.

Красный свет не давал нам пуститься в погоню – мы топтались на месте, дожидаясь зеленого. Как только светофор сменил цвет, я бросился вперед, но ветер уже поднял фату, и она улетела на крышу здания. Я поднял голову, посмотрел на крышу, а потом толкнул дверь «Макдональдса» и зашел внутрь.

– Добро пожаловать в «Макдональдс»! – громко объявил тот же работник, которого мы видели раньше.

Мы, ничего не заказывая, снова сели у окна.

– Когда я устаю бродить по ночному городу после смены, всегда захожу в «Макдональдс», – сказала Мари. – Все закусочные закрыты, кафе закрыты, идти некуда – светятся только похоронный зал и круглосуточный «Макдональдс».

За то время, что нас не было, перед залом уже успели столпиться люди в черном. Шесть мужчин в костюмах вынесли из здания гроб и погрузили в катафалк. На крышку медленно опустились несколько лепестков сакуры.

Когда задняя дверь катафалка закрылась, мужчины выпрямились и отдали честь. Они опустили руки только после того, как машина отъехала от здания. Люди в черном постепенно поднимались в автобус. Если место захоронения в другом городе, катафалк выезжал в четыре-пять утра, а за ним отправлялся автобус с родственниками. Когда автобус проходил под раскидистыми ветками сакуры, лепестки посыпались сверху целой волной. Я помахал вслед катафалку.

– Ты всегда машешь, когда он выезжает? – спросила Мари.

– Это мой маленький ритуал, – ответил я. – Чтобы душа умершего добралась до рая. Как когда смотришь на портрет в траурном зале и желаешь покоя.

Мари потянула лямки своей сумки. Она всегда носила с собой небольшой плед, и от этого сумка выглядела слегка надутой. Ее синяя сумка хорошо сочеталась с желтой футболкой и джинсами.

Чтобы отогнать сонливость, я стал постукивать по столу указательным и средним пальцами. До первого поезда оставался всего час, но сон накатывал еще сильнее, чем раньше. Казалось, что прошло уже полчаса… но стоило взглянуть на телефон, как выяснялось, что минуло всего пять минут. Ночью время шло куда медленнее, чем днем.

– Я коплю деньги, чтобы поехать на Гавайи зимой, – сказала Мари. – Осталось всего миллион вон накопить.

Она собрала в хвост волосы, падавшие на плечи, и положила щеку на стол, жалуясь на сонливость. Я хотел спросить, что она будет делать со сменами на работе, но промолчал. Все-таки я знал о такой жизни лучше кого бы то ни было.

– Хочу провести неделю на теплом берегу пляжа Вайкики, ничего не делая, просто греться на солнышке и смотреть на воду. Хочу хоть раз вырваться из этой бесконечной череды подработок.

Из здания похоронного зала вышел муж покойной из двести второй комнаты и направился под сакуру. Он выкурил одну сигарету, затем вторую – подряд, не останавливаясь. Потом поднял голову к небу. Думал ли он о жене? Или о тех мужчинах в рваных джинсах? Он раздавил окурки каблуком, сорвал с ветки лепестки и подбросил их в воздух.

– Ты думаешь, те мужчины и правда были ее любовниками? – спросил я, глядя, как мужчина скрывается внутри похоронного дома.

– А ты не видел их взгляд? Они не сказали ни слова, все время смотрели только на ее лицо. Даже тянулись, чтобы коснуться. И что те женщины за столом говорили, помнишь?