Ко Йохан – Там, где начинается наша ночь (страница 2)

Работа в похоронном зале не подчинялась времени. Люди умирали когда угодно. Умирали в ночи, когда распускались цветы, и в ночи, когда они опадали. Умирали при луне и без луны. Поэтому нас могли вызвать в любой момент – под дождем, снегом или в разгар тайфуна. Даже когда умер мой пес, я положил его в коробку в угол двора и все равно вышел на смену.

И график был таким же беспорядочным. Если звонила начальница – мы выходили и работали как минимум до полуночи. Если приходило много людей – то до двух. Если покойный был известным человеком – могли не смыкать глаз всю ночь.

– Сегодня снова в «Макдональдс»? – спросил я у Мари.

– Я же не могу тратить заработанное на такси. Сейчас два часа, осталось потерпеть всего три. В пять приходит первый поезд до Инчхона.

– Я бы тоже съел бургер.

Я не пошел домой, хотя жил практически напротив работы, а спустился вниз по улице. Остановился у цветочного магазина «Содэмун» и заглянул в темный зал. За стеклом стояли белые хризантемы – ими было заставлено почти все помещение. Среди них виднелась одна ярко-желтая стерлиция. Раз рядом похоронный зал, почти все цветы на витрине были хризантемами. Их запах просачивался наружу, и я глубоко вдохнул. Он был свежим, совсем не таким тяжелым, как аромат в траурной комнате. Мы с Мари надышались и пошли дальше – мимо агентства недвижимости «Хвангым» до перекрестка.

– В списке моей любимой еды сразу после папиной стряпни идут бургеры. Я с детства любил ходить в «Макдональдс».

Мари усмехнулась:

– Правда?

– Конечно.

– Тебе необязательно оставаться со мной до самого утра.

Когда загорелся зеленый, я пошел первым, а Мари за мной, постукивая каблуками по земле. Я толкнул дверь ресторана. Парень за кассой, заметив нас, раскатисто произнес:

– Добро пожаловать в «Макдональдс»!

Я купил один стакан колы и сел у окна. Похоронный зал был прямо напротив. Свет горел только в тех помещениях, где находились тела. На втором этаже светилась двести вторая комната – та, в которой я сегодня работал, а на первом – сто первая и сто третья. В окнах виднелись родственники в траурной одежде, снующие по комнате туда-сюда. За ужином я съел две миски острого говяжьего супа, но все равно был голоден. Еда из похоронного зала, сколько бы ее ни ел, никогда не насыщала.

Я вставил в стакан две соломинки и протянул его Мари. Она отпила через красную трубочку и передала мне. Я пил через синюю и вспоминал тот день, когда впервые увидел Мари в похоронном зале. Тогда она опоздала на тридцать минут. Мать не хотела ее отпускать – говорила, что нельзя работать в месте, где лежат мертвые, – и Мари пришлось ускользнуть тайком. В тот день она перепутала помещение и вместо комнаты траура вошла туда, где омывали тело.

– Никогда не видела похоронный зал в пору цветения вишни. Когда смотришь на белые цветы, кажется, будто я сама умерла и гуляю по другому миру, – сказала Мари.

– У меня тоже такие мысли, когда после смены возвращаюсь домой. Однажды даже забрался на верхушку вишневого дерева. Казалось, что если пройти по цветам, что распустились там, наверху, то в конце откроется рай. Но рая я так и не увидел.

Похоронный зал, который был здесь всегда, сколько я себя помню, состоял из подвала и двух этажей. В подвале был морг, где хранили тела, а наверху – комнаты траура. На первом этаже их было семь, небольших. На втором – четыре побольше. Одна из них была такой просторной, что могла вместить сразу сотню человек. Здание окружали сакуры, и каждую весну они расцветали пышным цветом, а ветви доставали почти до второго этажа. Из-за цветов многие прохожие принимали это место за библиотеку или общественный центр. Лишь увидев людей в черной одежде, можно было понять, что это похоронный зал.

– А как ты попал на эту работу? – спросила Мари.

– Больше негде было подрабатывать, вот и оказался здесь.

После окончания университета я больше года пытался устроиться на нормальную работу, а потом начал перебиваться подработками – бариста в кафе, продавцом в универмаге, официантом в ресторане. В закусочной целыми днями сворачивал кимпаб. Я столько их накрутил, что потом при виде бумаги руки сами тянулись что-нибудь завернуть. Свернув в той закусочной тысяч десять кимпабов[3], я ушел и устроился парковщиком в свадебный зал. Там я проработал три месяца – пока здание не снесли и мне не пришлось уйти. Так я и оказался в похоронном бюро. Время работы было не фиксированное, смены тянулись допоздна, но платили на четыре-пять тысяч вон в час больше, чем в других местах. Правда, и уставал я вдвое сильнее. Мари сказала, что для нее это двадцать пятая подработка. После университета она готовилась сдать экзамен на госслужбу и работала здесь между занятиями.

– Где ты каждый день берешь апельсины? – спросила Мари, доставая из сумки фрукт.

– Дома.

Каждое утро отец садился на мотоцикл и ехал на рынок Ëнчхон за фруктами: он привозил апельсины, яблоки, груши, виноград, мандарины, бананы, арбузы, дыню. Всякий раз, когда отец возвращался с покупками, я брал один фрукт и приносил его Мари. Иногда это был апельсин, иногда яблоко. Порой я приносил ей банан.

– Отец любит фрукты, так что соблюдает свой «фруктовый ритуал».

Я положил в рот дольку апельсина, которой со мной поделилась Мари.

– «Фруктовый ритуал»?

– Он считает, что их нужно есть каждый день. Он не вегетарианец, он фрукторианец.

Похоронный зал за окном все больше погружался во тьму, а белые цветы вишни словно светились все ярче. В это время никто уже не навещал комнату траура. Лишь изредка какие-то подвыпившие посетители выходили из здания, опираясь друг другу на плечи, и садились в такси. Иногда родственники ссорились, деля конверты с пожертвованиями, но такое случалось нечасто. Чтобы прогнать сон, я взял пальцами кубик льда из стакана и бросил его в рот. Сонливость не уходила, и я предложил Мари выйти на улицу.

– Давай прогуляемся до следующего «Макдональдса».

Мари посмотрела на меня.

– А ты домой не пойдешь?

– В это время отец все равно уже спит.

Скорее всего, сейчас отец сидел за столом, ждал меня и читал книгу для обсуждения в клубе АДУС. Или листал новую кулинарную книгу, размышляя, какое блюдо приготовить завтра утром. Может быть, думал, ехать ли за фруктами на рынок Ёнчхон или на фруктово-овощной рынок Ёндынпхо.

Я отправил отцу сообщение, что задерживаюсь, мы вышли из «Макдональдса» и направились в сторону площади Кванхвамун. Пройдя мимо здания Pierson Building и банка Citibank, я увидел между домами громадного Человека с молотком, возвышающегося, как гигантский страж.

Это была скульптура Джонатана Борофски: двадцать два метра высотой, весом пятьдесят тонн. Самый тяжелый человек на свете склонил голову и крепко держал свой молот. Днем он ни на секунду не переставал работать, но сейчас, ночью, был неподвижен. Его ступни были такими огромными, что их нельзя было обхватить даже двумя руками.

– Говорят, он делает один удар молотом каждые тридцать пять секунд, – сказал я, проводя рукой по его ступне.

– Должно быть, он устал.

– Судьба у него такая. Работать весь день.

– Интересно, что он пытается сделать, стуча молотком без остановки?

– Наверное, все, чем мы пользуемся. Телефоны, ноутбуки, машины…

– Прямо дубинка токкэби[4], которая желания исполняет.

– Такие же скульптуры есть и во Франкфурте. И в Берлине. В Базеле и Сиэтле тоже. Говорят, что этот – самый большой.

– Странно думать, что по миру разбросаны одинаковые люди с молотами. Когда-нибудь, когда устроюсь на нормальную работу, хочу в отпуск съездить и увидеть их всех. Но чтобы так сделать, нужно заработать много денег.

Когда мы прошли еще немного вдоль темных зданий, рядом медленно проехало такси, коротко посигналив. Похоже, водитель ездил по улицам, ища пассажиров. Я махнул рукой, показывая, что подвозить нас не нужно. В этот момент Мари подняла с тротуара белую фату. В витрине свадебного салона на первом этаже здания стоял манекен в свадебном платье – видимо, какой-то покупатель обронил аксессуар. Мари отряхнула его от пыли и, нахлобучив на голову, пошла дальше. Уже очень скоро ветер сорвал фату, и она упала на дорогу, а такси, мчавшееся куда-то, ее переехало. Я подобрал фату – на ней остался черный след от колеса, но Мари снова надела ее.

Мы дошли до дьюти-фри универмага «Тонхва», и через перекресток на Кванхвамуне увидели другой «Макдональдс», который одиноко мерцал в темноте. Полностью стеклянный, он выглядел как освещенный изнутри корабль.

– Единственное место, где ночью работают лампы, – это «Макдональдс», – сказал я, указав на него.

– Словно корабль, плывущий в темноте. Будто ждет нас.

– Ну что, поднимемся на борт этого бургерного корабля?

Когда на пешеходном переходе загорелся зеленый, мы побежали к «Макдональдсу». Свет изнутри бил так ярко, что освещал даже тротуар. Я остановился и посмотрел внутрь. Там, в разных углах зала, сидели люди: кто-то клевал носом, кто-то держал в руках телефон и смотрел что-то на экране; один человек спал, уткнувшись в стол, другой раскрыл газету. В дальнем углу кто-то одиноко ел бургер. Мы с Мари вошли и сели у окна.

– Такое ощущение, будто мы оказались внутри картины Эдварда Хоппера, – сказал я, глядя то на площадь Кванхвамун, то на ярко освещенный зал. – У него есть полотно: поздняя ночь, бар, а внутри сидит пара, еще один мужчина спиной и хозяин заведения. На улице темно и пусто, а внутри светло. Настолько, что хочется войти туда. Каждый раз, когда я вижу ночью освещенный «Макдональдс», вспоминаю эту картину.