Климов Герман – Под нами нет ада (страница 9)
Сел на кровать.
Сидел очень долго.
Не чувствовал ничего, кроме одного — холода в животе. Просто холод. Как будто там что-то лежало, что-то твёрдое и холодное, и оно отдавало холодом во всё тело.
Через час встал и пошёл на работу. Работа у меня сейчас есть — устроен сторожем в детский сад. Это та работа, которую дал мне тот человек в пальто. Работа простая, шесть часов в смену. Охраняю детский сад от воровства мебели и игрушек.
Охраняю детей.
Это сегодня показалось мне особенно смешным.
Охранял детский сад в этот день. Сидел на стуле в холле и смотрел в стену. Заведующая, Тамара Сергеевна, подошла ко мне и спросила: «Павел Дмитриевич, вы плохо себя чувствуете?»
Сказал: «Нет, спасибо. Я в порядке».
Она посмотрела на меня внимательно и ушла.
Через стекло двери видел, как дети шли на прогулку. Цепочкой, парами, держась за руки. Воспитательница пересчитывала их. Шестнадцать детей. Они смеялись.
Подумал: «У них есть отцы, наверное. У большинства. Они потом пойдут домой, и им откроет отец. У Алёнки больше нет отца».
Подумал это, и в первый раз за день что-то почувствовал. Почувствовал — не стыд, не отчаяние, не страх. Что-то более простое. Что-то совсем простое.
Почувствовал, что я уже не человек.
Не в смысле метафоры. В смысле буквально. Что-то во мне закончилось. Какая-то структура, которая делает из животного — человека. Эта структура потеряла последнюю опору и осыпалась.
Доработал смену и пошёл домой. Дома лёг и проспал девятнадцать часов. Это было удивительно — давно так не спал.
Запись пятая
Прошло три месяца. Тетрадь не открывал.
Открываю её сегодня, потому что надо много записать. Это будет последняя запись, думаю.
* * *
В августе они дали мне новую задачу. Не отчёт — задачу.
Тот же человек в сером пальто пришёл ко мне в комнату — впервые после того раза. Он сел, налил чаю. Чай у меня теперь всегда есть — настоящий, индийский. Беречь уже не надо.
Он сказал: «Павел Дмитриевич. Нам нужна ваша помощь в одном крупном деле».
Сказал: «Слушаю».
Он сказал: «В районе действует группа лиц, которая занимается хищением государственных продовольственных запасов. Около десяти складов уже идентифицированы как пострадавшие. Мы знаем, что группа активна. Мы не знаем, кто в неё входит».
Я молчал.
Он сказал: «У нас есть основания полагать, что один или несколько участников группы живут в вашем доме. Возможно — в вашей коммуналке. Возможно — в соседних».
Сказал: «Я ничего не слышал».
Он сказал: «Конечно, не слышали. Они аккуратные. Но в вашем доме регулярно появляется свежее продовольствие, которое жильцы не могли купить легально. Откуда — мы не знаем. Это вопрос к вам».
Я молчал.
Он сказал: «Мы предлагаем активизироваться. Поговорить с соседями. Прощупать. Возможно — выйти на их связных. У нас есть основания полагать, что одна из участниц группы — гражданка Орлова Анна Никитична».
Не выдал ничего. Научился.
Сказал: «Хорошо. Попробую».
* * *
С Орловой не разговаривал три месяца — с тех пор как забрали её мужа. Она со мной тоже не разговаривала. В коридоре, когда мы случайно сталкивались, она опускала глаза. Не говорила «здравствуй». Не говорила «добрый вечер». Это самая страшная форма ненависти, которая бывает между соседями — когда человек тебя как бы не видит. Просто не видит. Ты для него — не человек, ты — пустое место в коридоре.
Алёнка тоже больше ко мне не ходила. Это я тоже понимал.
Но к Орловой пошёл. Постучал. Она открыла.
Она увидела меня и хотела закрыть дверь.
Сказал быстро: «Анна. Я пришёл предупредить».
Она остановилась.
Спросил: «Можно зайти?»
Она долго на меня смотрела. Потом отошла, пропуская.
* * *
Не уверен, зачем сделал то, что сделал дальше.
Зашёл в её комнату. Это была комната восемнадцать квадратов — больше моей, но и людей тут было больше. Двое мальчишек на полу играли в шашки. Алёнка сидела на кровати и читала старую книгу. Когда вошёл, она посмотрела на меня — без удивления, без злости. Так смотрят на стену.
Сел на табуретку у двери.
Сказал тихо: «Анна. На вас есть подозрения».
Она кивнула. Как будто это было что-то ожидаемое.
Сказал: «Они думают, что вы участница группы, которая ворует со складов».
Она снова кивнула.
Сказал: «Я ничего не подтвердил. Сказал, что попробую узнать».
Она молчала.
Сказал: «Я могу солгать им. Могу сказать, что ничего не нашёл. Один раз, может, два — пройдёт. Дальше будет хуже. Они найдут другие источники».
Она молчала.
Сказал: «Если есть, что прятать, — прячьте. Если есть, куда уехать, — уезжайте. У вас есть ещё, может быть, две недели».
Она долго молчала. Потом сказала тихо — так, чтобы не услышали дети: «Зачем вы это делаете?»
Не ответил сразу.
Хотел сказать что-то про Алёнку. Что-то про то, что у меня была причина — за хлеб. Что кормил её всё это время. Что не злодей, не убийца, был как все, просто хотел, чтобы один ребёнок не умер.
Ничего этого не сказал.
Сказал: «Не знаю».
Она кивнула, как будто этот ответ был лучше любого другого.
Встал и ушёл.
* * *
Через два дня понял, что сделал.
Соседей не предупредил. Предупредил группу. Группу из четырнадцати человек, которая воровала еду со складов партии. Каждый из них кормил кого-то — своих детей, чужих детей, стариков, больных. Это был большой кусок чёрного рынка, на котором держался наш район.