Климов Герман – Под нами нет ада (страница 11)
Председательствующий не засмеялся.
* * *
Приговор был вынесен пятнадцатого сентября в семнадцать часов сорок минут.
Подсудимый Сечёный Павел Дмитриевич признан виновным во всех пунктах обвинения. Мера наказания — высшая. Способ исполнения — перенос сознания в соответствии со статьёй три закона о государственной программе обеспечения справедливости от двадцатого июня две тысячи тридцать пятого года.
Сечёный — первый официально приговорённый по новой системе.
Когда оглашали приговор, Сечёный стоял прямо. Он не сел. Он смотрел поверх голов, в стену.
После оглашения, когда его выводили из зала, в коридоре суда он остановился. Старший конвоя спросил: «Что?»
Сечёный сказал: «Можно вопрос?»
Конвоир пожал плечами.
Сечёный сказал: «Меня перед… перед этим. Будет какая-нибудь процедура? Что-нибудь? Что я могу попросить?»
Конвоир сказал: «Стандартно — последнее слово в институте. Перед сканированием. Десять минут».
Сечёный кивнул.
Институт
Павла Сечёного доставили в Институт прикладной нейроинформатики имени Бехтерева семнадцатого сентября в одиннадцать утра. Машина въехала во двор корпуса «Б», его провели через служебный вход. По коридорам он шёл сам, без сопровождения. Конвой остался у входа.
В подвале корпуса «Б», в блоке три, его ждали.
Это был тот же блок, в котором за полтора года до этого лежал Аркадий Воронин. Капсула стояла та же — её обновили, конечно, поменяли некоторые компоненты, но конструктивно — та же. Белые стены. Матовый потолок. Кабели, уходящие в стены.
В комнате наблюдения находились трое — инженер Гольцев, программист Симакова и человек, которого Сечёный не знал.
Этим человеком был академик Лев Аркадьевич Городецкий.
* * *
Городецкий не часто присутствовал на переносах. С тех пор как программа стала государственной, переносы шли регулярно. За полтора года вместе с Ворониным набралось ровно шестьдесят: сам Воронин, четыре экспериментальных случая и пятьдесят пять исполнений по приговорам военных трибуналов. Городецкий на эти переносы не ходил. Не хотел.
На сегодняшнем он был. Потому что Сечёный был особенный — первый по новой публичной системе. Первый, по которому будет отчёт перед Политбюро. Лично перед генеральным секретарём.
Городецкий пришёл в десять. Прочитал документы. Посмотрел плёнку с записью суда — её привезли из телецентра специально для него. На плёнке он увидел Сечёного, отвечающего «не помню», и пожилого судью, и зал. Он посмотрел внимательно. Сечёный показался ему — он искал слово — обыкновенным. Не злодеем, не героем, не жертвой. Просто человеком сорока пяти лет, бывшим учителем.
Он подписал акт о приёме приговорённого. На бумаге появилась его подпись: «Городецкий Л. А.». Это был третий раз за неделю, когда он подписывал такой акт — у них шла серия. Эта подпись ничем не отличалась от других.
Но Сечёный был — другой. Сечёный был первый из новых.
* * *
Городецкий вошёл в блок три за десять минут до начала процедуры.
Сечёный лежал в капсуле — ещё открытой, ещё без проводов. На нём был стандартный медицинский халат. Тонкий, белый, безразличный.
Городецкий подошёл и встал у капсулы. Сечёный посмотрел на него. У Сечёного были спокойные глаза. Очень спокойные.
Городецкий сказал: «Меня зовут Лев Аркадьевич Городецкий. Я разработчик программы».
Сечёный сказал: «Я понял».
Городецкий сказал: «Согласно процедуре, перед переносом приговорённому положены десять минут на последнее слово. Это слово записывается и приобщается к делу. Вы хотите его сказать?»
Сечёный долго молчал.
Потом сказал: «Лев Аркадьевич».
Городецкий ждал.
Сечёный сказал: «Хочу спросить вас одну вещь. Не для записи. Для себя».
Городецкий кивнул.
Сечёный сказал: «Туда, куда я иду. Там есть… что? Хоть что-нибудь? Воспоминания? Или — другие люди? Или это я буду один?»
Городецкий помолчал.
Это был не первый раз, когда ему задавали такой вопрос. Воронин его не задавал — Воронин был первый, он не знал. Но потом, в последующих случаях, многие спрашивали. Городецкий научился отвечать. Обычно он говорил: «Это закрытая информация».
Сечёному он не сказал этого.
Городецкий сказал: «У вас будет персональная среда. Она зависит от приговора. Я не могу детально описать её — у нас разные категории. Я могу сказать только: вы будете там собой. Вы будете осознавать. Это не сон. Это не забытьё».
Сечёный кивнул.
Сказал: «Один?»
Городецкий хотел сказать — «да». Это было бы правдой. Среды у них были индивидуальные — каждая копия в своей. Они не пересекались. Технически это было возможно, но в текущей версии программы — не реализовано. Это был принципиальный выбор: индивидуальный ад страшнее коллективного. Каплан, философ, настаивал на этом.
Городецкий сказал: «Один».
Сечёный закрыл глаза.
Потом снова открыл и сказал: «Лев Аркадьевич».
Городецкий ждал.
Сечёный сказал: «Вы знаете, что вы делаете? Я только сейчас, лёжа здесь, понял, что вы делаете. Долго не понимал, а сейчас понял. Хочу убедиться, что вы тоже понимаете».
Городецкий не ответил.
Сечёный сказал: «Вы — создаёте Бога».
Городецкий сказал: «Это говорят. Я слышал».
Сечёный сказал: «Слышали, наверное, в положительном ключе. А я говорю — в отрицательном. Бог, которого вы создаёте, не будет добрым. Не будет справедливым. Он будет таким, каким вы его сделаете. А вы — обыкновенный человек, Лев Аркадьевич. Смотрю на ваше лицо и вижу обыкновенного человека. Усталого. Я был таким же. Учил детей истории и был обыкновенным. А потом предал и стал тем, кем стал. Понимаете?»
Городецкий слушал.
Сечёный сказал: «Бог должен быть либо абсолютным, либо никаким. Никакой Бог — это атеизм, пустота, в ней нельзя жить. Абсолютный Бог — это любовь и страх, прощение, и в нём можно жить. А Бог, сделанный обыкновенным усталым человеком, — самый страшный, потому что он наследует все наши плохие черты и при этом абсолютно властен. Это больше чем ад».
Городецкий молчал.
Сечёный долго смотрел на него. Потом сказал: «Извините. Говорил долго. Десяти минут, наверное, нет уже?»
Городецкий взглянул на часы. Прошло — семь.
Он сказал: «Есть ещё».
Сечёный сказал: «Тогда — последняя просьба. У меня была знакомая девочка. Алёнка Орлова, шесть лет. Из коммуналки, где я жил. Я её подкармливал. Она в детском доме сейчас, в Можайске. Если можно — пусть ей передадут немного денег. Не от меня — анонимно. Из казённых средств. Я знаю, что это можно устроить».
Городецкий сказал: «Я узнаю».
Сечёный сказал: «Спасибо. Это всё».
* * *
Городецкий вышел из блока. Поднялся в свой кабинет. Сел за стол.
Подумал.