Климов Герман – Под нами нет ада (страница 10)

Анну предупредил, потому что виноват. Потому что хотел, чтобы Алёнка осталась с матерью. Потому что в голове, в этом гнилом, разрушенном моём учительском уме, мелькнула мысль: «Может, я хоть это сделаю. Хоть это могу».

Предупредил, и Анна предупредила остальных. Знаю — потому что в эти две недели в коммуналке стало тихо. Слишком тихо. Ходили вечером. Куда-то носили коробки. Звягинцевы ходили тоже: оказалось, и они были в группе. Все в коммуналке были как-то в этом замешаны. Кроме меня — я был один, был только наблюдателем.

Через две недели у меня собралось достаточно. Знал имена. Знал, где сейчас находятся склады. Знал, что группа готовится к большой акции — последней, чтобы потом исчезнуть.

* * *

Мог не докладывать.

Мог солгать тому, в сером пальто. Сказать: «Ничего не нашёл. Группа, видимо, не из этого района».

Меня бы, наверное, заменили. Лишили муки. Но в муке я уже не очень нуждался — были запасы. Прожил бы.

Но не солгал.

Не знаю, почему не солгал.

Может быть, потому что уже не мог по-другому. Может быть, потому что уже привык — отнести бумагу, получить муку, кивнуть тому, кто кивнёт. Может быть, потому что в самой глубине, в самой грязи моего бывшего учительского ума, подумал: «Если они нашли способ воровать, значит, они опасны. Значит, они системе угрожают». Даже думал такими словами. «Системе угрожают».

Думал словами доносчика.

Я уже был доносчик.

* * *

Двадцать второго августа отнёс полный отчёт.

Перечислил четырнадцать человек. Анну Орлову. Звягинцевых — отца, мать и старшего сына. Молодого человека из соседнего подъезда, имени не знал, дал описание. Бабку Тимофееву — да, и её, оказалось, она была связной. Шесть человек из соседних домов, имена и адреса, как мог установить.

Отнёс. Получил конверт — двойной паёк, прибавку. Ничего этого мне было не надо.

Аресты прошли двадцать пятого августа. Утром. Из комнаты не выходил, лежал. Слышал, как забирают Орлову. Слышал, как кричит Алёнка — она первый раз кричала. Раньше она никогда не кричала, я её не слышал. Сейчас кричала.

Старших мальчиков увезли в детский дом. Алёнку — тоже.

Когда они проходили мимо моей двери, Алёнка кричала: «Дядя Паша! Дядя Паша, дядю Лёню вернули? Где мама? Где мама?»

Я не открыл.

Лежал и слушал, как она кричит, и не открыл.

* * *

Сегодня третье сентября. С тех пор прошло восемь дней.

В коммуналке после арестов осталось почти пусто. Половина семей увезена — оказалось, в группе было больше людей, чем я писал, у них были свои связи. Звягинцевы — все. Бабка Тимофеева — арестована. Иваненко — арестован отец. Дедушка Григорий — арестован, хоть и был на костыле. Остальные — оставшиеся одиннадцать комнат — съехали по своей воле, в течение недели. Никто не хочет жить в коммуналке, в которой только что прошли аресты. Это плохая примета. Хуже неё нет.

Остался один. В двенадцати комнатах коммуналки — я один.

Чемодан Семёновых так и стоит в коридоре. Ни разу к нему не подошёл.

Управдом сказал, что мне дадут квартиру. Отдельную. За заслуги. Это входило в моё «содержание» — об этом я не знал. У них была программа поощрения. Отказался. Не знаю, почему.

Сейчас сижу один в коммуналке. Свет горит только в моей комнате. На кухне темно. В коридоре темно. Двенадцать дверей закрыты. За одиннадцатью из них — ничего.

Пишу эту запись, и мне страшно.

Не страшно за себя. Знаю: за мной придут. Сегодня или завтра. Тот, в сером пальто, три дня назад сказал мне: «Павел Дмитриевич, у нас к вам бооольшое предложение. Великая миссия. Скоро ты станешь знаменитым». Это значит одно: последнее дело. Следить-то больше не за кем.

Они меня используют. Теперь понимаю это. Понимаю, что с самого начала меня вели к чему-то. Вот к этому. К тому, что я стану публичной фигурой, Иудой, которого можно показать всей стране. И в этой истории мне уготовано особое место.

Я знаю, какое.

Знаю об этом из газет, и из слухов, и из того, что говорил тот человек в сером пальто, когда однажды нашёл смелость спросить. У них есть такая новая программа. Перенос сознания. Это для самых тяжёлых. Это вместо расстрела. Это хуже расстрела.

Расстрел был бы милосерден. Расстрел был бы — завершение мук, голода и страха.

То, что у них есть сейчас, — это вечное.

Я преподавал историю. Знаю, что такое «вечно». Объяснял детям, что в истории «вечно» — это всегда метафора. Цари обещали вечно, революции обещали вечно, корпорации обещали вечно. Всё кончалось. Сто лет, двести, тысяча — но кончалось.

А сейчас, кажется, действительно — вечно. Не метафора. Они нашли способ.

Не знаю, в каком виде это будет. Знаю только, что это будет долго. Очень долго. Долго так, что моё сознание перестанет осознавать, где начало и где конец, и от этого станет хуже всего.

Если кто-то когда-нибудь прочтёт эту тетрадь — не знаю, как меня судить. Прощения не прошу.

Прошу только — если эта тетрадь попадёт к Алёнке Орловой, пожалуйста… прости. Хочу, чтобы для тебя я остался дядей Пашей, который давал хлеб.

Это последняя моя просьба.

Закрываю тетрадь и кладу её под половицу, в угол комнаты. Там есть тайник — обнаружил его сразу, когда сюда въехал. Думаю, у старухи в нём что-то лежало. Тайник её нашёл пустой, но удобный. Сейчас в нём будет моя тетрадь.

Если её найдут — хорошо. Если нет — ну и ладно.

Третье сентября две тысячи тридцать пятого года, восемь часов вечера.

Павел Сечёный, бывший учитель истории. Доносчик. Иуда.

Глава 2

СУД

Дело № 7

За Павлом Дмитриевичем Сечёным пришли девятого сентября две тысячи тридцать пятого года, в шесть часов утра. Он не сопротивлялся. Он был одет — он не раздевался уже два дня, ждал. Когда четверо в форме вошли в его комнату, он встал и сказал: «Я готов».

Один из четверых сказал: «Возьмите вещи».

Павел Сечёный взял маленькую сумку, которую заранее собрал. В сумке было — смена белья, бритва, фотография матери, кусок хлеба. Тетрадь он не взял. Тетрадь осталась под половицей. Тетрадь не нашли.

Тетрадь нашли потом, через семь месяцев, когда в коммуналку вселился новый жилец и начал ремонт. Жилец сдал тетрадь в милицию. Из милиции тетрадь попала в МВД. Из МВД — в архив программы «Архив».

Алёнке Орловой тетрадь не отдали. Алёнку Орлову нашли в детском доме номер четырнадцать, в городе Можайск. К моменту, когда тетрадь была обнаружена, Алёнки уже не было в живых. Она умерла в декабре две тысячи тридцать пятого года от воспаления лёгких.

* * *

Суд над Сечёным состоялся одиннадцатого сентября в Бутырском районном суде города Москвы. Процесс был открытым и транслировался по двум центральным каналам, а также по сетям всех союзных республик. Аудитория, по оценкам, составила сорок шесть миллионов человек.

Прокурор зачитала обвинение в течение тридцати восьми минут. Подсудимый обвинялся в систематической организации доносительства, повлёкшей за собой смерть восьми человек (из тех четырнадцати, что были арестованы по последнему его докладу, восемь были расстреляны в августе того же года, остальные шесть — направлены в трудовые лагеря). Кроме того — в моральном разложении общественной ткани, в подрыве доверия между гражданами, в злоупотреблении положением сотрудника органов внутренних дел.

Это была формула. Реальная функция процесса — другая. Прокурор сама это потом признала, в частной беседе с одним из коллег: «Мы решили показать стране новую систему на своём, чтобы не раскачивать общество».

* * *

Сечёный держался в зале спокойно. Он не плакал. Не оправдывался. На все вопросы прокурора отвечал коротко — «да» или «нет», или «не помню».

Один раз председательствующий судья спросил его: «Подсудимый, вы признаёте свою вину?»

Сечёный встал. Подумал.

Сказал: «Да. Признаю».

Председательствующий сказал: «А раскаиваетесь?»

Сечёный сказал: «Это слишком сложный вопрос для меня».

В зале засмеялись.