Климов Герман – Под нами нет ада (страница 12)

Поднял трубку. Позвонил в архив МВД. Узнал — Алёнка Орлова из детского дома номер четырнадцать, Можайск.

Через минуту перезвонили. Сказали: «Скончалась пятнадцатого декабря две тысячи тридцать пятого года от двусторонней пневмонии. Похоронена на районном кладбище».

Городецкий положил трубку.

Внизу, в подвале, как раз начинали перенос. На главном экране в комнате наблюдения индикатор пополз слева направо. Шестьдесят первый перенос. Сечёный Павел Дмитриевич, сорока пяти лет.

Городецкий не пошёл смотреть.

Он не стал звонить вниз и говорить про Алёнку. Не стал просить, чтобы Сечёному сказали. Это было бы — что? Излишество. Жестокость. Милосердие. Городецкий не разобрал.

Сечёный ушёл туда с верой, что Алёнка жива.

Этой верой ему предстояло жить, может быть, очень долго.

Глава 3

КЛАСС

Первый день

Открыл глаза.

Стоял посреди класса. Это был мой класс — школа номер двести четырнадцать, кабинет истории, второй этаж, окна на восток. Знал этот класс восемнадцать лет. Помнил каждую трещину на доске, каждое пятно на линолеуме, каждую парту.

Это был мой класс. Только что-то с ним было не так.

Сразу не понял, что именно. Стоял у доски, держа в руке кусок мела. На доске было что-то написано — моей рукой, видно. Посмотрел: «Тема урока: причины распада Римской империи». Эту тему давал в пятом классе, в первой четверти, каждый год. Стандартная тема.

За партами сидели дети.

Двадцать восемь детей. Это нормальное количество для одного класса. Они были разного возраста — кто-то лет восьми, кто-то лет тринадцати. Сначала это меня удивило, потому что обычно в одном классе сидят дети одного возраста. Но потом увидел — и понял.

Увидел Алёнку Орлову.

Она сидела за второй партой у окна. Маленькая, в платье — в том самом голубом платье, в котором видел её в апреле, когда она пришла ко мне за хлебом. Она смотрела на меня.

Увидел Леонида — старшего брата Орлова. Леонид сидел за последней партой, у двери. В той же одежде, в которой я его помнил живым, до ареста.

Увидел Анну Орлову, жену Орлова, — она сидела за третьей партой, второй ряд. Не как ученица, как взрослая — но за партой. С тетрадью.

Увидел Звягинцева-отца. Звягинцева-сына. Бабку Тимофееву — она была одна из старших, ей было лет восемьдесят, но она сидела за партой, как все. Григория с сухой ногой. Молодого человека из соседнего подъезда — да, того, чьего имени я не знал. Шесть человек из соседних домов, которых указал в отчёте.

Начал считать.

Насчитал двадцать два человека. Это были все, кого я сдал. Плюс четверо, о которых просто упоминал в отчёте: учитель, про которого написал со слов Алёны ещё в апреле тридцать пятого; Иван из второй комнаты, который ходил ночью, — доложил о нём в мае, и его арестовали тогда же, узнал потом; двое из второй коммуналки нашего дома, которые говорили о чём-то во дворе.

Двадцать шесть.

Я сдал двадцать шесть.

Двадцать восемь сидели за партами.

Посчитал снова, медленно. Двадцать восемь.

Смотрел и не понимал, кто эти двое лишних.

* * *

Подошёл к первой парте. За первой партой сидел мальчик лет десяти. Не узнавал его. Не помнил никого такого. Лицо у него было обыкновенное — русые волосы, веснушки, голубые глаза. Глаза прозрачные, как у Алёнки когда-то была кожа.

Спросил: «Кто ты?»

Мальчик посмотрел на меня.

Сказал: «Митя».

Спросил: «Митя — а дальше?»

Мальчик сказал: «Митя — двоюродный брат Алёны. К ним в гости приезжал. Из Тулы».

Я молчал.

Никогда не слышал про двоюродного брата Алёны из Тулы.

Мальчик сказал: «Тебе мама про меня говорила. Алёна. Помнишь? Она тебе летом рассказывала. Я приехал в августе. Меня дядя Лёня и тётя Аня собирались вывезти из города. Они вывозили детей. Это была одна из задач группы».

Я молчал.

Мальчик сказал: «Когда тётю Аню арестовали, меня тоже забрали. Меня отдали в спецприёмник, не в детдом. Я там умер через две недели — у меня был порок сердца, я не выдержал».

Смотрел на него.

Хотел сказать: «Это не я, я тебя не знал, я не сдавал тебя». Но понимал — я сдал Анну Орлову. Анну забрали. Если бы не сдал Анну, мальчика бы вывезли. И мальчик бы жил. Может быть.

«Я косвенно тебя убил», — подумал я.

Мальчик сказал: «Ты косвенно меня убил».

Отступил от парты.

* * *

За соседней партой сидела женщина. Лет тридцати, в халате. На халате — пятно от какой-то еды, тёмное.

Спросил: «А вы кто?»

Женщина сказала: «Я — Вера. Жена Колесникова из шестого подъезда».

Колесникова лично не знал. Но фамилию узнал. Видел её в одном из своих июльских отчётов — мне дали задачу собрать данные о торговцах продуктами на чёрном рынке, и я записал слухи про шестой подъезд.

Сказал: «Я же вашего мужа?..»

Она сказала: «Меня тоже, но не прямо. Косвенно. Вы внесли мужа в список. Список передали другим. Мужа арестовали в августе, расстреляли в сентябре. Я была беременна. После расстрела заболела. Через два месяца умерла. Ребёнок не родился».

Сказал: «Я не знал, что вы есть».

Она сказала: «Я знаю. Поэтому сижу за второй партой, а не за первой. Я косвенно. Митя — тоже косвенно. Мы — двое из двадцати восьми, кого вы не знали, что убиваете. Остальные двадцать шесть знали».

Отошёл от парты.

* * *

Подошёл к доске. Кусок мела был в моей руке. Почему-то его не выпустил.

Повернулся к классу.

Двадцать восемь пар глаз смотрели на меня.

Они не моргали.

Смотрел внимательно. Ждал — секунду, две, пять, десять. Никто не моргнул.

Подумал: «Сейчас», и сам моргнул, чтобы проверить. Но они продолжали смотреть.

Понял: они не будут моргать. Никогда. Это часть устройства.

Хотел сесть, но в классе было всего двадцать восемь парт, и все были заняты. Учительского стола не было.