Климов Герман – Под нами нет ада (страница 8)
Это не оправдание. Это констатация факта.
* * *
Один раз попытался поговорить с собой по-настоящему. Это было в начале мая. Сидел вечером один, с водкой, которая у меня тоже теперь была. Налил себе стакан и сказал вслух — комнате, стене, Богу, не знаю кому: «Что ты делаешь, Павел?»
Никто не ответил.
Ответил себе сам: «То, что мне сказали делать».
«А раньше тебе говорили хорошие вещи?»
«Раньше мне говорили учить детей».
«А сейчас?»
«А сейчас мне говорят следить за детьми».
Это меня очень развеселило. Смеялся, наверное, минут пять. Потом стало тихо.
Потом заплакал. Это было удивительно — давно не плакал. Со смерти матери, наверное, а это было одиннадцать лет назад. Плакал тихо, чтобы не услышали соседи. У нас тонкие стены.
Потом допил водку и лёг.
Утром отнёс отчёт.
* * *
Сегодня они дали мне новую тему.
Темы получаю в конверте, вместе с пустыми бланками. Тема — это то, на что особо обратить внимание в следующем отчёте. Обычно что-то общее: «активность в позднее время», «незнакомые посетители», «упоминание имён собственных в разговорах».
Сегодня тема была конкретнее: «комод в области кухни. Установить, кто пользуется комодом после двадцати трёх часов».
Комод в области кухни — это шкафы под мойкой, в которых жильцы хранят свои продукты. У каждого свой шкаф. Это вообще такое тонкое дело, никто чужой шкаф не трогает — это правило сильнее любого закона. Кто пользуется чужим комодом — тот вор. У нас был один такой раз, в две тысячи тридцать втором году. Мужик из седьмой комнаты полез к Звягинцевым, соседи узнали, так его отметелили, — он потом пропал, и никто не спрашивал куда.
Задание понял. Если кто-то ночью лезет в чужие шкафы — это вор. Это уголовное дело.
Но понял и другое. Понял, что это меня проверяют.
Потому что есть у меня подозрения, точнее, — знаю, кто это. Это Орлов. Старший Орлов, отец Алёнки. Он несколько раз вставал ночью, я слышал, и шёл в сторону кухни.
Если напишу — Орлова заберут.
Если не напишу — они проверят меня. Свои данные у них наверняка уже есть, и они сравнят. Если скрою — мне конец.
Долго не решался написать, хотя прекрасно понимал, что напишу.
Это меня страшно мучает. Это уже не Леонид, какой-то двоюродный брат, человек, которого я почти не знал. Это отец Алёнки.
Отложил тетрадь. Сижу на кровати. Думаю.
Запись четвёртая
Написал.
Тянул две недели. Думал. Выходил ночью на кухню сам, делал вид, что нужно попить. Смотрел. Орлов действительно лазил в шкаф Звягинцевых. Это было точно — видел. Он брал понемногу — кусок сала, горсть крупы. Не много. Ровно столько, чтобы Звягинцевы не сразу заметили.
Понимаю его. У него трое детей. У него Алёнка. Когда мужчина видит, как его ребёнок умирает с голоду, он перестаёт быть прежним мужчиной. Он становится другим существом. Это существо может многое.
Орлова понимаю. Но написал.
Написал: «В период с двадцать четвёртого мая по седьмое июня неоднократно наблюдал, как гражданин Орлов А. Н. в ночное время — с двадцати трёх до часу — заходил в кухонное помещение и брал продукты из шкафа, не являющегося его собственностью (шкаф семьи Звягинцевых). Количество не могу оценить точно, но действия имели регулярный характер».
Отчёт отнёс двадцать восьмого мая.
Орлова забрали девятого июня.
* * *
Когда его забирали, был дома. Это было утром, около семи. Лежал и слушал.
В коридоре стук. Голоса. Узнал голос Анны, жены Орлова — она просила, молила, тихо, без крика. Это её особенность — она никогда не кричит. Узнал голос Орлова — он не отвечал ей, только спросил у тех, кто пришёл: «Куда?» Они не ответили. Потом он сказал: «Минутку, я возьму куртку».
Минутку дали. Он взял куртку. Они ушли.
Дверь захлопнулась. В коридоре стало тихо.
Лежал. Не вставал.
* * *
Потом услышал, как кто-то идёт к моей двери.
Лёгкие шаги. Босые ноги. Знал, кто это.
В дверь постучали — тихо, два раза.
Открыл. Стояла Алёнка.
Она была в ночной рубашке. Волосы лохматые после сна, одна косичка распалась. Глаза не плакавшие — слишком потрясённые ещё, чтобы плакать.
Она спросила: «Дядя Паша. Папу куда увели?»
Сказал: «Не знаю, Алёнушка».
Она сказала: «А они скоро вернут?»
Сказал: «Не знаю».
Она сказала: «А ты можешь спросить?»
Спросил: «У кого?»
Она сказала: «У дядей. У тех, что папу увели. Ты же с ними… ты же знаешь?»
Я замер.
Смотрел на неё и не понимал, что она имеет в виду. То есть понимал, конечно, понимал. Но хотел не верить.
Сказал: «Не знаю их, Алёнушка. Не знаю никаких дядей».
Она долго на меня смотрела.
Потом сказала: «А мама говорит, что знаешь».
«Что Анна знает. Знают все, наверное», — подумал я.
Сказал: «Алёнушка, иди к маме. Я ничего не знаю. Хочешь хлеба?»
Она сказала: «Нет, не хочу».
Это был первый раз за два года, когда она отказалась от хлеба.
Она развернулась и ушла.
* * *