Климов Герман – Под нами нет ада (страница 4)
Копия в это время молча сидела в белой комнате на сервере в подвале «В».
Через два часа она начала кричать.
Крик не был биологическим: ни голоса, ни лёгких, ни горла. Была структура данных, которую алгоритм переводил в звук и выводил через колонки в наблюдательной. Ровный, монотонный, бесконечный, на человеческий не похожий — и всё равно слышимый именно как крик. Через сорок минут Симакова заплакала и вышла. Гольцев остался. Городецкий остался тоже.
В двадцать два сорок Лебедев тихо спросил, не выключить ли звук. На экране белая комната была пуста: фигура пропала, алгоритм потерял её, но данные шли. Кто-то был там. Кому-то было очень плохо.
— Выключите звук, — сказал Городецкий. — Оставьте его там.
Глава 5
СЪЕЗД
Тридцать первого января две тысячи тридцать четвёртого года, в десять утра, в Большом Кремлёвском дворце открыли закрытое заседание расширенной коллегии при Президиуме Верховного Совета. Повестка была одна: «О мерах укрепления общественного порядка».
В зале сидел сорок один человек — высшая власть страны: генеральный секретарь, председатель Совмина, министры обороны, внутренних дел, госбезопасности, секретари ЦК, командующие округами, председатели республиканских советов, члены Президиума. Городецкий был сорок вторым. Его пригласили отдельно.
Он сидел в первом ряду слева, держал на коленях папку и ждал. Слайды, отчёты, графики он знал наизусть и не репетировал: тринадцать лет он этим жил.
Первым говорил Соснин, тот самый, что в двадцать восьмом придумал «технического Бога».
* * *
— Товарищи. Описывать ситуацию не буду, она вам известна. Преступность на послевоенном уровне. Убийства, грабежи, насилие — ежедневный прирост. Раскрываемость падает, тюрьмы переполнены, полиция деморализована. Это первое.
Он перевернул лист.
— Второе. Старые средства исчерпаны. Штат не нарастить, бюджета нет. Наказания не ужесточить — расстрел уже вернули, статистику это не сдвинуло. Пропаганде никто не верит. Нам нужен другой рычаг. Нужно вернуть человеку страх перед тем, чего нельзя избежать.
В зале молчали.
— Тысячу лет таким страхом был ад. Это исторический факт, не моя выдумка. Народ верил в ад и боялся ада, и это держало его в рамках. В двадцатые мы от этой модели отказались и заменили её научным мировоззрением. Для того времени — верно. Сейчас время другое, а инструмента сдерживания у нас нет. И вот теперь он может появиться. Слово академику Городецкому.
* * *
Городецкий вышел к трибуне, положил папку и не открыл её.
— Товарищи. То, что я покажу, аналогов в мире не имеет. Над этим мы работали тринадцать лет. Месяц назад я сказал бы, что нужно ещё года два. Сегодня говорю: технология готова.
Он подал знак ассистенту. Свет погас. На большом экране возникла белая комната, в центре — мужская фигура, контур без лица.
— В декабре этот человек был приговорён к расстрелу за двойное убийство. Аркадий Степанович Воронин, тридцати двух лет, гражданин СССР. Обстоятельства дела есть в розданных материалах; скажу только, что приговор обжалованию не подлежал. Двадцать второго января его доставили в наш институт. Двадцать четвёртого произвели перенос сознания. После этого тело Воронина ликвидировали — приговор приведён в исполнение. А сознание, его личность, память, его «я», продолжает существовать. В цифровой форме.
Он указал на экран.
— Воронин сейчас здесь. В этой комнате. Физически комнаты нет, она существует как данные на серверах под нашим институтом. Но Воронин в ней настоящий. Он осознаёт себя, помнит, что сделал, и выйти не может. Никогда.
Пауза.
— Это, товарищи, и есть ад.
* * *
В зале стало совсем тихо.
— Сейчас вы услышите его. Предупреждаю: это, возможно, самое тяжёлое, что вы слышали в жизни. Но без этого не понять.
Он подал знак. Включились колонки.
Секунд десять держалась тишина. Потом пришёл звук, какого никто в зале раньше не слышал и не захотел бы услышать снова. Не крик в обычном смысле — долгий, ровный, нечеловеческий, и в нём при этом ясно узнавался человеческий голос. Голос Воронина. Тот самый, что неделю назад в лаборатории спрашивал, будет ли больно. Только теперь он ни о чём не спрашивал.
Звук длился семь секунд. Кто-то из военных закрыл уши ладонями. Старый генерал в третьем ряду перекрестился.
Городецкий сделал знак. Звук убрали. Объяснять, что это было, он не стал: по лицам видел, что объяснять нечего.
— Он не может умереть. Не может уснуть, потерять сознание, отвлечься. Алгоритм держит его в полном бодрствовании столько, сколько нам нужно. Десять лет. Сто. Тысячу. Технически — бесконечно. И он знает, за что он там.
* * *
Городецкий говорил ещё пятьдесят минут. Показывал графики. Объяснял «рай» — вторую среду, которую тоже будут разрабатывать: заслуженные граждане после смерти не исчезнут, а останутся работать на пользу Родине вместе со всем своим знанием и опытом. Называл цифры: тысячи осуждённых в первый год, миллионы, на кого подействует один страх, падение преступности на восемьдесят процентов за три года. Это были его расчёты, и он в них верил. Говорил, что прежний инструмент, вера, держался лишь пока в него верили, а новая система веры не требует: она оперирует тем, что можно увидеть. Любой гражданин сможет в принципе спуститься в серверную и посмотреть на осуждённых. Прозрачный ад. Ад с гарантией.
— Готов ответить на вопросы, товарищи.
* * *
Первым спросил не генеральный секретарь, как все ждали. Первым спросил тот старый генерал, что крестился.
— Лев Аркадьевич. А вы сами в это верите?
— Во что? В технологию?
— Нет. В то, что вы делаете.
Городецкий помолчал.
— Я учёный. Я не верю. Я знаю.
— Это не ответ.
— Это лучший ответ, какой у меня есть.
Генерал кивнул, будто остался доволен, и сел.
Дальше вопросов было много: кто будет решать о приговорах, как это вяжется с международными обязательствами, сколько стоит один перенос (Городецкий ответил: этот — восемнадцать миллионов, при массовом потоке — тысяч двести), как объявить народу. На всё он отвечал спокойно. Готов был ко всему. Кроме генеральского вопроса.
* * *
В тринадцать сорок объявили перерыв. Городецкий вышел в длинный пустой коридор. Кремовые стены, портреты прежних вождей — те же, что висели тут сорок лет. Он шёл медленно, и слышны были только его шаги.
В конце коридора было окно. За ним — внутренний кремлёвский двор, заснеженный, пустой. Городецкий остановился. По двору шла кошка: серая, тощая, неизвестно откуда — Кремль закрыт, кошек тут не водилось. Она проваливалась в снег, выбиралась и шла дальше. К чему-то шла. У неё была цель.
Рая любила кошек. Дома держали двух, Ваську и Мурзика; обе сдохли через два года после неё, и новых он не завёл.
Кошка дошла до угла и пропала за зданием. Городецкий постоял ещё немного и пошёл назад в зал.
Глава 6
НОЧЬ ПОСЛЕ
Решение приняли в семнадцать двадцать. Программу «Архив» утвердили как государственную, по высшей категории финансирования. Юридическое оформление поручили минюсту с генпрокуратурой, срок — два месяца. Первый официальный приговор по новой схеме — в течение полугода, показательно, с трансляцией по центральному телевидению. До тех пор — строжайшая секретность.
Орден Ленина вручили прямо в зале, сразу после голосования. Генеральный секретарь, восьмидесяти трёх лет, с трясущимися руками, сам прикрепил его к пиджаку и сказал короткую речь. Что-то про науку, про Родину, про великий русский народ. Городецкий потом не вспомнил ни слова. Стоял прямо, не улыбался, смотрел поверх голов в стену.
После заседания его отвезли в гостиницу «Москва». От ужина он отказался, поднялся к себе, лёг не раздеваясь, без сил, но уснуть не смог.
* * *
В номере было слишком тихо. Городецкий привык спать в институте, на кушетке в кабинете, под шум вентиляции и гудение серверов за стеной. Шума он не замечал, но без него не засыпал. Здесь не было ни шума, ни гудения. Только где-то в коридоре тикали часы да изредка проходили по этажу.
Он смотрел в потолок. Лепнина тридцатых годов, гипсовые листья и виноградная лоза, когда-то красивая, теперь в мелких трещинах и пожелтевшая.