Климов Герман – Под нами нет ада (страница 5)

Он повернулся на бок, потом на другой, потом сел. В номере был мини-бар. Пить ему запретили шесть лет назад, что-то с печенью. Городецкий подошёл, достал коньяк, налил, выпил. Налил ещё. Сел в кресло со стаканом.

Аркадий, сказал он про себя. Аркадий Воронин. Прости меня. Я выбрал тебя, потому что так было удобно: приговорён, один, никому не нужен. Тебя бы расстреляли через четыре дня, и никто бы не заметил. Я дал тебе другую судьбу. Я тебя обрёк. Ты сейчас там, в моей белой комнате, **и кричишь, и будешь кричать ещё долго, может, всегда. Выключить тебя я технически мог бы. Юридически — нет. Ты теперь государственная собственность. Образец. Прецедент.

Третий стакан он выпил залпом.

* * *

Подошёл к окну. Москва в огнях — не тех, что в его молодости: их стало меньше, и горели они тусклее, экономили электричество. Но всё-таки Москва. Большой тёмный дышащий город. Двенадцать миллионов человек, у каждого своя жизнь, свои грехи, своя будущая смерть.

Через год кто-то из них окажется у меня. На серверах. И я буду решать, кому куда. Не я — система: суды, инструкции, протоколы. Но в основании всего этого я. Моя технология, мой алгоритм. Я фундамент. Фундамент нового бога.

Он отпил из бутылки и закашлялся.

Каплан, подумал он. Знаю, что бы ты сказал. Что я построил не Бога, а тюрьму, которую нельзя обмануть, и что это не одно и то же. И ты был бы прав. Только людям не нужен Бог: я в этом убеждался тринадцать лет. Людям нужна гарантия, что справедливость есть. Её я и даю.

Я дал им бога. Настоящего. Которого можно потрогать.

* * *

Городецкий просидел в кресле всю ночь. Бутылку не допил: после третьего стакана замутило. Он отставил её и просто смотрел в окно. Небо за стеклом серело, потом порозовело. Около шести снизу пошли первые звуки: машина, ещё машина, чьи-то шаги по тротуару.

В семь постучали. Помощник, молодой, в костюме, безымянный, принёс кофе и сообщение.

— Лев Аркадьевич. Из института. Объект ведёт себя нестандартно.

— Что именно?

— Перестал кричать. Час назад.

— Что делает сейчас?

— Не знаю. Гольцев сказал — непонятно.

Городецкий допил кофе и велел передать, что приедет через два часа. Помощник кивнул и вышел.

Городецкий прошёл в ванную, включил свет. В зеркале на него смотрел старик: шестьдесят лет, седая борода, воспалённые глаза и орден Ленина, который он вчера забыл снять и в котором так и просидел ночь.

Один из них двоих кричал семь суток без перерыва, подумал он, глядя в зеркало. А другой за это время получил орден Ленина. Любопытно.

Он пустил воду и стал умываться.

Глава 7

УТРО

В девять двадцать Городецкий приехал в институт. На пропускном встретил Лебедев — с лицом человека, который тоже не спал, что, впрочем, ничего не значило: Лебедев всегда выглядел одинаково.

— Идёмте. Лучше показать.

Спустились в подвал корпуса «В»: гудение, прохлада, лампы дневного света. По центральному коридору шли молча. В наблюдательной сидели Гольцев и Симакова, оба со вчера на ногах.

На главном экране была та же белая комната. Только фигуры в ней не было.

— Где он?

Гольцев показал на второй экран, технологическую карту: серверы, потоки, индикаторы. Один индикатор мигал не там, где полагалось копии, а далеко в стороне, в областях, которые не использовали. Воронин переместился, объяснил Гольцев. Куда именно — непонятно. Среда замкнута, выход только через интерфейс, такого быть не должно. Но он нашёл какую-то щель и теперь не в «прихожей», а где-то между.

— Связь есть?

— Косвенная. Отвечает, если спрашивать через основной протокол.

— Спросите, где он.

Гольцев набрал на клавиатуре. Через пару секунд пришёл ответ:

«В углу».

— Что делает?

«Сижу».

— Почему перестал кричать?

Пауза. Потом:

«Устал».

— Он не может устать, — сказал Лебедев. — Алгоритм не позволяет.

Гольцев напечатал вопрос. Ответ пришёл через минуту:

«Я знаю, что не могу. Но я устал. Это разные вещи».

* * *

Городецкий сел в кресло перед терминалом. Говорил вслух, Гольцев набирал.

— Аркадий. Это Городецкий. Расскажи, что с тобой.

Долгая пауза.

«Не знаю, как объяснить. Слов нет. Слова у меня от того тела. Тело было одно. А я теперь другое. Старые слова не подходят».

— Попробуй.

Воронин ответил не сразу. Написал, что, пока кричал, всё ждал: сейчас что-нибудь сделают, чтобы он замолчал. Никто ничего не сделал. И это было хуже самого крика — не крик, а то, что никто не слушает. Потом он понял, что слушали. Слышали и просто решили не отвечать. Легче не стало, но стало понятнее. И он перестал.

Городецкий долго молчал.

— Тебе сейчас плохо?

«Не знаю».

Раньше «плохо» было что-то в теле, написал Воронин: болит, тошнит, холодно. А тела нет, есть только он, и как назвать то, что с ним, он не знает. Может, плохо. Может, нет. Новое какое-то состояние, он ещё не разобрал.

«Лев Аркадьевич. А вы про это раньше знали? Что у меня тут будет?»

— Нет, — ответил Городецкий честно.

«Тогда зачем делали?»

Симакова смотрела на него. Гольцев смотрел в экран. Лебедев стоял у двери.

— Хотел, чтобы убийц наказывали, а достойные после смерти не исчезали совсем. Думал, так мир станет лучше.

«А он стал?»

— Пока не знаю. Это только начало.

«Я начало».

— Да.

* * *

Переписывались ещё около часа. Воронин спрашивал простое: какой день недели, какая погода, сколько прошло с переноса. Городецкий отвечал. Один раз Воронин спросил про сына, про Кирилла. Лебедев сходил к компьютеру и вернулся: у бабушки, в Электростали, всё хорошо. Городецкий передал.

«Хорошо. Лев Аркадьевич, можно просьбу?»