Климов Герман – Под нами нет ада (страница 6)

— Можно.

«Если когда-нибудь — лет через двадцать — сын захочет узнать, что со мной стало, расскажите ему. Только не как про преступника. Как про первого. Скажите: папа был первым. Это всё-таки тоже что-то».

Городецкий ответил не сразу.

— Расскажу.

«Спасибо. А теперь выключите, пожалуйста, экран. Хочу побыть один».

* * *

Гольцев погасил основной интерфейс. Связь оставили — вдруг Воронин снова захочет говорить. Но он молчал. Индикатор мигал ровно, раз в секунду.

Городецкий поднялся к себе, сел за стол. На столе лежали бумаги: отчёты, согласования, проекты приказов. Со вчерашнего дня всё это становилось государственной машиной; к концу года в стране пойдут первые официальные приговоры, и инфраструктуру под массовый поток надо готовить уже сейчас. Он отодвинул бумаги.

Открыл нижний ящик, достал фотографию в рамке. Рая, Митя и Соня на даче, лет восемнадцать назад. Соне тут четыре. Она смеётся.

Соня, подумал Городецкий. Скажу тебе одну вещь. Ты не поймёшь — ты была маленькая, и тебя давно нет. Но я всё равно скажу.

Я сегодня запустил большую машину. Она будет работать без меня — после моей смерти, после смерти твоего брата, может быть, века. Будет наказывать плохих и награждать хороших, будет держать в себе миллионы **человеческих сознаний: кто кричит, кто работает, а кто просто сидит в углу, как Аркадий.

Справедливой она не будет. Я понял это сегодня ночью. Любая система, которую делают люди, повторяет их ошибки. Туда попадут невиновные. Попадут те, кого назначат виновными, потому что так нужно. Это уже не остановить. Я это знаю. И всё равно её строю — потому что такая справедливость лучше, чем никакой. Так я себе говорю. Не знаю, правда это или просто оправдание. Прости меня, Соня, если окажется, что неправда.

Он положил фотографию обратно, закрыл ящик, взял верхнюю бумагу и подписал.

* * *

В подвале корпуса «В», в углу несуществующей белой комнаты, на сервере под номером 7-Д-122 сидел Аркадий Степанович Воронин. Бывший сварщик. Бывший муж. Бывший отец. Первый осуждённый. Первый житель ада.

Он сидел и считал. Начал ещё ночью, когда перестал кричать: в обратную сторону от ста тысяч, а дойдя до нуля, начинал заново. Это был единственный способ занять то, что от него осталось.

Девяносто восемь тысяч триста двенадцать.

Девяносто восемь тысяч триста одиннадцать.

Девяносто восемь тысяч триста десять.

Наверху, в директорском кабинете, Городецкий подписывал бумаги. В Электростали, у бабушки, четырёхлетний Кирилл Воронин тянулся к окну, видел снег и улыбался. У заколоченного «Прогресса» Маша Серова снова стояла за хлебом — снова с четырёх утра, снова на морозе под минус двадцать. А в Кремле, в одном из кабинетов, помощник генерального секретаря правил проект указа о новой государственной программе. Программу решили назвать «Обеспечение гражданской справедливости».

В подвале считали дальше.

Девяносто восемь тысяч триста девять.

Девяносто восемь тысяч триста восемь.

Девяносто восемь тысяч триста семь.

Он считал дальше. Снаружи шёл тридцать четвёртый год.л

Часть 2

«ИУДА»

«Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осуждён, и, раскаявшись, возвратил тридцать сребреников…»

— Мф. 27:3

От публикатора

Тетрадь Павла Сечёного, бывшего учителя истории, была найдена в его комнате в коммунальной квартире № 14 дома по улице Складочной в Москве вскоре после его ареста. Тетрадь хранилась в министерстве внутренних дел как материал к уголовному делу № 7-77/35, а после оглашения приговора — в архиве Института прикладной нейроинформатики имени Бехтерева, в разделе закрытых материалов программы «Архив».

Тетрадь представляет собой обыкновенную школьную тетрадь в клетку на сорок восемь листов, исписанную тёмно-синими чернилами шариковой ручки. Почерк ровный, читаемый, без правок. Записи датированы автором — от марта до сентября две тысячи тридцать пятого года.

Текст приводится без сокращений. Орфография и пунктуация автора сохранены.

— Публикатор

Глава 1

ТЕТРАДЬ

Запись первая

12 марта 2035 г.

Не знаю, зачем начинаю эту тетрадь. Раньше у меня не было привычки писать. Учитель истории, я учил детей понимать чужие записи, а сам ничего не записывал. История делается не нами, говорил я им. Мы только наблюдаем.

Это была ложь, конечно. Но красивая, и детям она нравилась.

Тетрадь нашёл сегодня. Она лежала под ванной — старая, школьная, в клетку. Видимо, осталась от кого-то из жильцов, кто здесь жил до меня. У нас в коммуналке часто остаются вещи от прежних — люди уезжают спешно, иногда не успевают взять даже паспорт. Кто-то умер, кого-то увезли, кто-то просто исчез. В коридоре у двери стоит чемодан Семёновых, которых забрали в декабре. Никто его не трогает. Чемодан стоит там как маленький памятник.

Мне сорок пять лет. Живу в комнате восемь квадратных метров. До меня здесь жила старуха, которая умерла на этой же кровати. Кровать пружинит в одном месте, и когда ложусь, слышу, как она поскрипывает. Думаю иногда: старуха, когда умирала, так же слышала скрип этой пружины. Скорее всего, да.

В коммуналке нас двенадцать семей. Считая меня. Я одна семья из одного человека. Остальные одиннадцать — настоящие семьи, с детьми. Утром, выходя в туалет, переступаю через спящих. Им не хватает места в комнатах.

Ничего ещё не написал. Только сообщил факты. Сегодня расскажу одну вещь, которую никому не рассказывал. Вещь маленькая, но почему-то надо её записать. Может быть, чтобы убедиться, что помню.

* * *

Вчера ко мне постучал человек. Имени его не знаю. Знаю только, что он пришёл от человека по фамилии Гречко — это мой бывший директор школы, в которой я работал девятнадцать лет. Гречко сейчас работает в управе, занимается, как он сам говорит, «социальной устойчивостью района». Что это значит, все знают, но никто не говорит об этом.

Человек был средних лет, в сером пальто, с лицом, которое не смог бы описать сегодня. Не злое лицо. И не доброе. Лицо клерка.

Он сказал: «Павел Дмитриевич, у меня к вам предложение». И я уже знал, какое. Любой в нашем доме знал бы. Любой в нашем городе знал бы.

Сразу не отказал. Это было моей ошибкой. Сейчас понимаю, что отказать надо было сразу — на пороге, не пуская его в комнату. Но не отказал. Предложил ему сесть. Налил чаю. Чай у меня был, настоящий, индийский, я его берёг — последние полбанки. Налил ему первому, может, хотел понравиться, произвести приятное впечатление, не знаю.

Он сел и долго смотрел на свой стакан. Потом сказал: «Нам нужны глаза в этом доме».

Я молчал.

Он сказал: «Мы не просим многого. Раз в неделю — отчёт. Кто к кому ходит. О чём говорят. Кто что приносит и откуда. Всё. Никаких списков на расстрел, никаких операций. Просто — глаза».

Я молчал.

Он сказал: «Месячное содержание — мешок муки тридцать килограмм, тридцать банок тушёнки, сахар. Не сейчас — через месяц, после первого отчёта. И ещё».

Он замолчал, посмотрел на меня и продолжил тихо: «Если когда-нибудь придёт время — а оно придёт, Павел Дмитриевич, мы оба это знаем, — если на этот дом придёт указание, мы оставим вас в стороне. Вы будете в списке тех, кого не трогать».

Молчал ещё дольше. Не знал, что сказать. Смотрел на свои руки на столе. Руки у меня учительские, тонкие, с короткими пальцами. Девятнадцать лет этими руками писал на доске. Неплохим был учителем, думаю. Дети меня слушали. Может быть, не любили — это другое, — но слушали.

Спросил: «А если откажусь?»

Он сказал: «Тогда никаких последствий. Я уйду, и мы забудем этот разговор. У нас много кандидатов».

Он смотрел мне в глаза, и я видел, что это правда. Кандидатов у них действительно было много. Это была не угроза. И даже не давление. Просто… объявление. Деловое.

Сказал: «Мне надо подумать».

Он сказал: «Сутки».

И ушёл.

* * *

Ночью не спал.

Думал о девочке.