Климов Герман – Под нами нет ада (страница 3)
Глава 4
ПЕРЕНОС
В двенадцать тридцать пять Аркадия Воронина усыпили: капельница, стандартная смесь, доза по весу. Уснул он быстро. Городецкий смотрел из соседней комнаты через стекло. Рядом стояли Лебедев и двое инженеров: Симакова, двадцати девяти лет, пришла из МГУ три года назад, и Гольцев, пятидесяти двух, работавший с Городецким с самого начала.
— Контакт, — сказал Гольцев.
На главном экране проступила сетка зон активности — разноцветная, пульсирующая. Обычное сканирование, такое сделает любая приличная клиника.
— Калибровка.
Вот это было уже не обычное. Сорок минут алгоритм подстраивался под узор Воронина. Каждый узор уникален, как отпечаток, только в миллион раз сложнее.
Городецкий смотрел на экран и не отвлекался. Симакова постукивала пальцами по столу. Лебедев маленькими глотками пил воду из пластиковой бутылки. Сорок минут, думал Городецкий. Сорок минут — и он узнает, был ли прав Конор. Был ли прав он сам. Двенадцать лет.
На тринадцатой минуте экран мигнул ошибкой. Все четверо подались вперёд.
— Аномалия в зоне семнадцать-бета, — сказала Симакова. — Шум выше расчётного.
— Компенсация?
— Идёт. Через сорок секунд узнаем.
Сорок секунд тянулись долго. Городецкий поймал себя на том, что считает удары сердца. Сорок четыре. Быстрее обычного.
— Компенсировано. Калибровка продолжается.
Симакова выдохнула. Лебедев сделал ещё глоток.
* * *
В тринадцать пятнадцать калибровка кончилась.
— Готовы к переносу, Лев Аркадьевич.
За стеклом Воронин лежал неподвижно, ровно дышал. Обычный спящий человек. Только проводов слишком много.
— Начинайте.
Гольцев нажал кнопку. На экране поползла слева направо полоса — индикатор переноса.
Полоса была иллюзией. Никакого переноса в физическом смысле не шло: узор Воронина читали и копировали в цифровую среду. Оригинал, мозг в капсуле, оставался на месте, живой. Копия писалась на серверы в подвале «В». Так было в теории. На практике не знал никто.
Городецкий не любил корабль Тесея — старую философскую шутку про доски, которые меняют одну за другой, с вопросом «на какой доске это перестанет быть кораблём Тесея?». Она ничего не объясняла. У него была своя картинка. Книгу можно издать, перевести, прочесть вслух на плёнку, отсканировать; носитель меняется, содержание остаётся. Сознание — книга, мозг — носитель. Перепиши книгу на другой носитель, и это та же книга.
Картинка была удобная. Он повторял её себе по ночам, особенно после того как Каплан однажды сказал: «Лев, в твоей теории одна дырка. Книга не знает, что её переписывают. А человек знает».
* * *
Полоса дошла до восьмидесяти процентов, и в четырнадцать ноль две Симакова резко наклонилась к экрану.
— Лев Аркадьевич. Аномалия на приёмнике.
На втором экране, том, что показывал копию, узор не складывался в устойчивую форму. Он будто колебался: пробовал найти очертания и не находил.
— Что это?
— Не знаю. В симуляциях такого не было.
— Гольцев?
Гольцев смотрел на экран и молчал. Потом сказал медленно, что копия, кажется, осознаёт себя.
— Она и должна, — бросил Лебедев. — В этом смысл.
— Преждевременно. — Гольцев не обернулся. — Перенос не закончен. Она должна оставаться пассивной до конца. А она уже думает.
Полоса дошла до ста. Перенос завершился.
* * *
В четырнадцать одиннадцать Гольцев включил среду.
Средой называлось то, куда копия попадала после переноса. Городецкий звал её «прихожей»: белая комната без дверей и окон, где копия могла прийти в себя и понять, что существует. Что будет с ней дальше, пока не знал никто; над «дальше» три года бились философы Каплана, и ясного ответа у них не было.
На экране возникла белая комната, в центре — контур человека, без лица: визуализация для наблюдателей, сама копия видела себя иначе. Фигура стояла неподвижно.
— Аркадий, — сказал Городецкий в микрофон. — Вы меня слышите?
Тишина. Он повторил, назвал по имени-отчеству, назвал себя. Фигура шевельнулась, повернула голову. Голос пришёл через колонки — голос Воронина и не совсем его: тембр тот же, а интонация сместилась.
— Слышу.
Городецкий выдохнул. До этой секунды он, оказывается, не дышал.
Он спросил, как Воронин себя чувствует. Тот ответил не сразу: странно. Тела нет, а память о теле есть — будто только что лежал, а теперь стоит. Спросил, не в раю ли он. Городецкий посмотрел на Гольцева; тот пожал плечами. Нет, сказал Городецкий, не в раю. В особой среде. В машине.
Пауза вышла длиннее прежних.
— Лев Аркадьевич. А второй где?
Городецкий замер.
— Какой второй?
— Тот, кто остался. В капсуле. Я. Другой я. Он живой?
Городецкий медленно поднял глаза к стеклу. За стеклом, в капсуле, биологический Воронин ровно дышал. Сердце билось. Все показатели в норме.
— Живой.
— Что с ним будет?
Он не ответил сразу — потому что вслух это до конца не проговаривали. План был такой: после удачного переноса оригиналу вводят летальную дозу. Записано в документах, согласовано с министерством, оправдано приговором. Воронина приговорили к высшей мере; меру приведут в исполнение, просто иначе. Это никого не должно было трогать. Кроме копии, которая, как выяснилось, об этом тоже думала.
— Аркадий, послушайте…
— Не надо. Я понял. — Голос стал тише. — Когда?
— Через час.
Фигура в белой комнате опустилась: то ли села, то ли встала на колени, по визуализации было не разобрать.
— Можно мне его увидеть? Себя. Хочу попрощаться.
Гольцев, не дожидаясь, качнул головой: протоколом не предусмотрено.
— Нельзя, — сказал Городецкий. — Вы и есть он. Прощаться не с кем.
Долгое молчание. Потом копия сказала, что сказано хорошо и правильно. И добавила:
— Только это неправда.
* * *
В пятнадцать четырнадцать биологический Аркадий Воронин получил летальную инъекцию. В сознание не пришёл. Сердце встало через четыре минуты. Тело увезли в институтский морг.