Климентина Чугункина – Страницы печали (страница 4)

– Нет, но мне не раз хотелось с тобой подружиться. Чтобы мы стали ближе, чем просто соседи.

Сантарина понимала, как по-детски звучат её слова, но она надеялась тронуть его сердце именно правдой, чтобы ему стало легче доверять ей. Но всё-таки она смотрела в сторону, когда произносила эти сокровенные слова. Как будто самая заветная мечта претворялась в жизнь…

– Почему? Из-за того, что твои родители ставят меня в пример? – как-то странно уточнил он.

– Конечно, нет. Я хоть и не особо блистаю на уроках, но своё мнение имею. Просто ты всегда вызывал в моей голове вопросы. Аура твоей отрешённости создавала в тебе какую-то загадку, усиленную тем, что мы живём в одном подъезде. Я постоянно спрашивала себя, как ты живёшь, чем увлекаешься, чем занимаешься в такой-то час. Ты меня извини, но я даже просматривала некоторые твои тетради, чтобы убедиться, что мне не солгали насчёт твоего умственного потенциала. Не знаю, из-за чего такой интерес. Я не привыкла копаться глубоко в себе. Я не слишком серьёзна для своего возраста. Но мне хочется знать, какой ты на самом деле, и во мне нет никаких намерений, чтобы обидеть или оскорбить тебя.

– Ты удивительная, Сантарина. Ты первая, кто не ждёт от меня поступков, которыми я должен руководствоваться в соответствии с их представлениями обо мне. Перефразируя твои слова, можно утверждать, что я интересен тебе сам по себе?

Теперь уже она задавалась вопросом, не влюбился ли он в неё. И она решила говорить с этим парнем так, как не говорила ещё ни с кем, даже если это означало обнажать перед ним собственную душу.

– Я не знаю, как это объяснить. Ведь от рождения нам дано предпочитать тот или иной цвет, не выносить определённые виды пищи или интересоваться конкретными людьми, испытывая к ним симпатию или участие. Откуда мне знать, почему именно ты привлёк моё внимание, раз я стала так упорно интересоваться тобой. Но кем бы ты ни был, это всё равно бы произошло. Я так долго мечтала о том, что мы будем разговаривать подолгу друг с другом, а не только здороваться, проходя мимо. Всё это произошло так неожиданно. Случай свёл нас вместе. Так почему бы с этой минуты нам не стать друзьями? Тогда бы я имела право просить тебя не совершать ничего недостойного и могла бы утешить, сказав, что, что бы ни случилось, всё образуется. Мне хочется помочь тебе, Роман, но я не знаю как, но, если ты расскажешь, я смогу попытаться это сделать.

Сантарина всегда с негодованием относилась к тем девицам, которые сами навязывают своё общество парням, но сейчас она сама подневольно стала такой. Однако сделала бы и не такие вещи, чтобы спасти этого человека. Чувствовала ли она в нём родственную душу или хотела убедиться в собственной значимости, которую вручила ей судьба, заставив встать на его пути?

– Ты не похожа на других девчонок, хотя, как я знаю, любишь находиться в гуще событий и центре внимания. Удивлена? Но раз мы живём в одном подъезде, я тоже мог наблюдать за тобой и узнавать, что ты собой представляешь. Однако к чему мне твоя дружба? Окружающие неправильно начнут толковать наши отношения, а сам я не уверен, что мне будет полезно твоё общество. Я не пытаюсь тебя обидеть, отказывая, но, понимаешь ли, видимо я такой человек, что люди меня не устраивают, а наоборот, их общество мне в тягость. Они утомляют меня своими разговорами, которые крайне редко бывают мне интересны, и все, буквально все от меня чего-то ожидают. Старики неизменно ведут разговор о моём будущем, при них всегда нужно оставаться серьёзным и нельзя даже пошутить, сгримасничать, а ведь этакое сумасбродство так и просится наружу. Учителя, как один, ожидают полных и обстоятельных ответов на любой из их вопросов и начнут меня стыдить или допрашиваться причины, если я только отвечу, что не готов или не выучил урок, хотя скажи подобное другой, они спокойно поставят ему неуд. Одноклассники же воспринимают меня не только как лучшего ученика, но и как стукача впридачу. Если что-то вдруг происходит, они с подозрением начинают на меня коситься, а любые слова с моей стороны будут воспринимать как оправдание, что только усугубит ситуацию. А стоило мне только пойти с кем-нибудь на сближение, эти люди начинали пользоваться моими знаниями, ни для чего другого я не был им нужен. Всякий раз мне приходилось уступать, чтобы не потерять их жалкого общества, пока я не поумнел и не понял, что к чему (и не стал повторять попыток). Так случалось до этого года постоянно. Со мной будут общаться только ради извлечения выгоды от моих знаний. Все чего-то от меня ожидают. Я никому не интересен как личность. О, как же они мне все ненавистны! Сколько ночей я мечтал, как расквашу их скудоумные лица! Я хочу отнимать жизни одну за другой, наблюдая за тем, как свет в их глазах меркнет, но в них ещё теплится понимание того, кто же именно расквитался с ними.

Его взгляд стал жёстким, а Сантарина до сей поры никогда не слышала такой ненависти в голосе, даже если случайно становилась свидетельницей того, как люди ругаются. Так что нет ничего удивительного в том, что она инстинктивно сжалась. Роман заметил это.

– Я тебя напугал, да? Верно ты никогда не думала, что я могу так мыслить? Но это постоянное желание расквитаться у меня уже давно возникло. Мне часто снится сон, как я расстреливаю всех подряд из автомата Томпсона (ты знаешь, такого, какой сейчас можно увидеть только в старых фильмах), и я испытываю от этого занятия такую лёгкость на душе. Смотрю с восторгом, как падают все эти ненавистные жалкие человечишки. Я смеюсь, когда вокруг меня образуется груда скорченных тел. И просто заливаюсь таким радостным смехом, что чувствую восторг ещё некоторое время после того, как проснусь. Мне хорошо на душе в эти первые мгновения после пробуждения, но потом я снова осознаю действительность, и вся радость мгновенно улетучивается, как будто я попал в страшный сон. Претворить этот сон в реальность стало моей навязчивой идеей. Я никак не мог избавиться от этого наваждения, пока не взял отцовский пистолет и не принёс его с собой. Ты ведь не думала такого обо мне, когда строила свои радужные планы?

– Нет, но я тебя понимаю и сочувствую.

– Неужели?

– Да. Я ведь тебе уже говорила, что взрослые меня считают не особо умной и относятся соответствующе, так что даже я порой считаю себя таковой. Хотя на самом деле я другая, многие меня не воспринимают иначе, как туповатого середнячка. Теперь мне понятна побудительная причина твоего поступка. Но ты мне скажи, подумал ли ты о последствиях для себя? Как ты будешь жить, ведь наказание не замедлит себя проявить? А твои родители?

– Меня не волнует, что со мной будет, потому что всякая жизнь лучше той, что я сейчас веду и что светит мне в будущем. А что касается родителей, то я всего-то нарушу их планы в отношении меня, а это как раз то, чего бы мне хотелось больше всего на свете. Когда я выйду из тюрьмы, то буду сам распоряжаться собственной жизнью, а им об этом ничего не будет известно. Я оборву всяческие связи с домом, меня больше не будет существовать для них. Им придётся смириться с тем, что у них больше нет сына.

– Но разве старый полковник такой плохой отец? – удивилась Сантарина. – Я бы никогда не подумала, что он может оказаться злодеем. Неужели он бьёт тебя?

– Здесь не о том речь. Он не порет меня ремнём, если ты об этом, и не поднимает руку, однако он и шагу не даёт мне ступить в сторону. Мне приходится говорить, как я мечтаю стать хорошим офицером, мечтаю защищать родину, совершать всяческие подвиги, но на самом деле никто не знает, как вся эта военка мне ненавистна. Я совершенно не собираюсь служить в армии. А заикнись я об этом, так отец сделает всё, чтобы выбить из меня, как он любит выражаться, всю эту дурь. Он мне житья не даёт, если только я начинаю проявлять непокорность, поэтому мне приходится вести себя так, как он хочет. По крайней мере, так я имею несколько часов свободы, чтобы проводить их по своему усмотрению. Меня никто не контролирует и я счастлив. Если бы ты знала, что я не смею приносить ничего ниже отличной оценки, в противном случае меня начинают стыдить, что я недостойный сын, и начинаются занятия в воспитательных целях, когда отец садится рядом и учит меня уму-разуму в грубых формах. Я должен вести себя как он, быть его гордостью и якобы считать его образцом для подражания. На людях он не забывает говорить, что я его гордость, но дома один на один ведёт себя иначе. Там я слышу от него одни упрёки и нравоучения, и бесконечные нотации о том, каким я должен быть, каким он хочет меня видеть. Никогда ни слова любви. Ничем не выдаст, что я важен для него просто как родной ребёнок. В целом мире никого, кто любил бы меня за то, что я есть.

Сантарина внимательно слушала Романа, обхватив руками ноги и опустив голову на колени. Она была довольна, что наконец-то он полностью раскрылся и заговорил. Она понимала, что он так жалуется впервые, выплёскивая из себя всё, что каждый день мучило его. Накопленная горечь выходила теперь с каждым словом. И всё оказывалось совершенно не так, как она представляла о нём и его житье-бытье, но от этого в ней не становилось меньше желание общаться с ним. У неё только промелькнула мысль, что некоторым лучше не раскрывать рта, иначе всё их очарование куда-то моментально пропадает, как исполнение мечты обычно теряет всё своё волшебство. И ещё она поняла, что реальный человек и фантазии о нём не одно и то же.