Клим Винокуров – Подпрапорщик из Баксана (страница 3)

«Вот оно, настоящее-то счастье. Не в георгиевских крестах, не в боевой славе… Сидишь в своём доме, солнце заходит, жена ребёнка укачивает, сын грамоте учится. На столе хлеб лежит – мой хлеб… А земля… Три десятины отцовских. Хасан обрабатывает, честно делится урожаем. Жить бы да радоваться…»

«Но нет… Чует моё сердце – недолго этому мирному стоянию. Как сказал батюшка сегодня – «година испытания» приближается. И коли так… Коли правда война… Как я останусь? Как я в глаза людям смотреть буду? Дед Карпо говаривал: «Казак – он как пограничный камень. Где поставили, там и стой». Меня пока не поставили… Так, может, самому встать пора?»

Он глубоко вздохнул, словно принимая окончательное решение.

«Нет. Не могу я здесь остаться. Не по-казачьи это. Пойду. Если не призовут то пойду добровольцем. Настёнка, прости… Дети, простите… Но таков уж наш казачий удел – Родину защищать, чтобы вы могли спокойно жить».

Тем временем Анастасия, убедившись, что дочь крепко уснула, подошла к мужу.

– О чём задумался, Андрюша? – тихо спросила она.

– Да так… О жизни, Насть, – так же тихо ответил он. – О том, как всё у нас хорошо… И как это всё хрупко…

Он встал и подошёл к люльке, поправил на дочери одеяльце.

– Иди, отдыхай. Я Севу сам уложу.

Когда жена ушла в спальню, Андрей подошёл к сыну.

– Спать пора, казачок.

– Пап, а я сегодня видел, как казаки на ученье скакали! – с восторгом говорил Севастьян, закрывая азбуку. – Так лихо! Я тоже так хочу!

– Всё успеешь, сынок… Всё успеешь, – задумчиво проговорил Андрей, гладя его по голове.

Уложив сына, он вышел на крыльцо. Свернул толстую цигарку из самосада, раскурил. Потянул горьковатым, знакомым с детства дымком. Последняя полоска заката догорала на гребне гор. Где-то там, за этими горами, уже решалась судьба мира. И его судьба.

Глава 2: Призыв

Последние караваи, румяные и упругие, Андрей аккуратно сложил в большую плетёную корзину, застеленную чистой холстиной. Он расправил затекшую спину, смахнул со лба капли пота. Утренняя работа была закончена. Скоро придут торговки – Акулина и Матрёна, чтобы разобрать хлеб по своим лоткам.

Он вышел на крыльцо, чтобы перевести дух и встретить первых покупательниц. Воздух был чист и прозрачен, село только просыпалось. Вдруг этот утренний покой расколол знакомый, но сейчас особенно тревожный крик разносчика: «Газеты! Свежий номер «Терских ведомостей»! Экстренный выпуск!»

Сердце Андрея ёкнуло. Он увидел мальчишку-разносчика, который бежал по пыльной улице, размахивая над головой пачкой газет. Лицо парнишки было перекошено от возбуждения.

– Читайте, дядя Андрей! Война! – мальчишка, запыхавшись, сунул ему в руки смятый листок.

Андрей развернул газету. Крупные, жирные буквы били в глаза: «АВСТРО-ВЕНГРИЯ ОБЪЯВИЛА ВОЙНУ СЕРБИИ». Ниже – подзаголовки: «Балканы в огне!», «Россия призывает к спокойствию, но готова встать на защиту братьев-славян».

Он медленно, почти машинально, опустился на ступеньку крыльца. Текст расплывался перед глазами. Выдержки из дипломатических нот, грозные предупреждения, слова о «необходимости защитить честь России и православия»… Перед ним встали вчерашние слова батюшкиной проповеди: «братья наша славянския в узилище суть…» Пророчество сбывалось с пугающей, неумолимой скоростью.

В это время подошли Акулина с Матрёной. Но сейчас их лица были не привычно-деловыми, а испуганными. «Андрей Фомич, вы читали?» – чуть ли не в один голос спросили они, указывая на газету в его руках. Он лишь молча кивнул, протягивая им корзину с хлебом. Женщины, торопливо, почти механически разобрали караваи и, тревожно перешёптываясь, поспешили прочь.

Андрей глубоко вздохнул и пошёл закрывать пекарню. Пройдя по улице, он увидел, что народ копится не просто так – все направлялись к зданию сельской управы. Там уже собралась толпа – в основном казаки, молодые и старые. Стоял нарастающий гул голосов.

Андрей подошёл ближе, влился в толпу.

– …так им и надо, этим австриякам! – горячился молодой парень в форме призывника. – Покажем им кузькину мать!

– Ты, Ванька, погоди с кузькиной матерью, – остановил его седой урядник с георгиевским крестом на груди. – Война – не драка на ярмарке. Я в девяносто третьем под Шипкой вшей кормил, поверь, не сахар.

– А правда, что немцы за австрияков вступятся? – спросил кто-то из толпы.

– Как же без этого! – отозвался бывший фельдфебель Губин. – У них, у немцев, с австрияками один союз. Кайзеру наш Государь как бельмо на глазу.

– Ничего, разберёмся! – раздался уверенный голос. – Мои два сына уже под погрузкой в Новороссийске. Пишут, что духом крепки.

– А я вот думаю, – вступил в разговор пожилой казак, – до нас ли дойдёт? Может, опять обойдётся, как с босняками?

– Не обойдётся! – твёрдо заявил урядник. – Сербы – народ малый, но православный. Мы их в обиду не дадим.

Андрей слушал этот разноголосый гул, вглядываясь в возбуждённые, серьёзные, уверенные в своей правоте лица. Он не говорил ни слова, но каждое сказанное здесь слово отзывалось в его сердце. Эти люди – его соседи, односельчане – уже мысленно примеряли на себя военную шинель. И он чувствовал то же самое.

***

Прошло несколько дней, наполненных тревожным ожиданием. 20 июля 1914 года, ближе к полудню, над селом разнёсся набатный звон – на этот раз настоящий, не метафорический. Колокола били тревожно и властно, сзывая всех на площадь перед станичным правлением.

Андрей вышел из дома, застегивая на ходу поддевку. Сердце заколотилось в груди.

На площади уже собралась почти вся станица. Мужики стояли с суровыми лицами, женщины – бледные, с испуганными глазами, прижимали к себе детей. Даже старый Хасан пришёл со своей семьёй, стоял чуть в стороне, но на его лице была та же тревога, что и у всех.

Двери правления распахнулись, и на крыльцо вышел станичный атаман. В руках у атамана был большой лист бумаги.

– Православные! Казаки и казачки! – голос атамана гремел над замершей толпой. – Высочайший манифест! Объявляю волю Государя Императора!

Воцарилась абсолютная тишина, слышно было только тревожное дыхание сотен людей.

– «…Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови с славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно… Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение её среди Великих Держав…»

Слова Манифеста падали, как тяжёлые камни. Андрей слушал, сжав кулаки. Всё было окончательно и бесповоротно. Он видел, как плачет его соседка, как сурово смотрят вперёд молодые казаки, как старики, вспоминая свои войны, кивают с горьким пониманием.

– «…В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится ещё теснее единение Царя с Его народом и отразит Россия, поднявшаяся как один человек, дерзкий натиск врага…»

Когда атаман закончил чтение, на мгновение воцарилась тишина, а затем площадь взорвалась. Сотни голосов слились в едином порыве – зазвучал гимн «Боже, Царя храни!». Мужчины снимали папахи, многие крестились.

Андрей стоял, охваченный странным чувством. Горечь и тревога смешивались с каким-то новым, незнакомым ему доселе чувством – чувством общности, единства перед лицом беды. Он обернулся, ища в толпе глаза Настасьи, но не нашёл. «И слава Богу, – подумал он. – Не надо, чтобы она видела это сейчас».

Не дожидаясь, когда толпа начнёт расходиться, он развернулся и пошёл к церкви.

В храме было тихо и пусто, лишь лампады мерцали перед ликами святых. Андрей остановился у образа Спасителя, не зная, с чего начать.

Из алтаря вышел отец Василий. Его лицо было серьезным, но спокойным.

– Чувствовал, что ты придешь, сын мой, – тихо сказал батюшка.

Андрей опустился на колени.

– Батюшка, не могу я остаться… Хоть и семья, и дети… Но как посмотрю в глаза тем, кто уходит…

– Встань, Андрей, – мягко сказал священник. – Не в покаянии ты нуждаешься, а в благословении.

Они стояли перед иконостасом, и отец Василий говорил медленно, внятно:

– Многие сегодня придут ко мне с тем же. Но твой выбор – от особой боли. Ты ведь не от безысходности идешь, а по зову сердца. Помни: защита Отечества – дело благочестивое. Бог поругаем не бывает. Он видит твое намерение.

Андрей молчал, глядя на золотые ризы икон.

– А о семье не тревожься, – продолжал батюшка. – Станица не оставит твоих. Это наш казачий закон. Иди с миром. И да будет над тобой Божье благословение.

Он возложил руку на голову Андрея и прочитал краткую молитву.

Андрей вышел из церкви преображенным. Теперь он знал точно – его долг не был предательством семьи. Это была жертва во имя их будущего. Война из далекой угрозы превратилась в суровую реальность, но в душе воцарился мир – мир человека, принявшего свою судьбу.

***

От церкви до своего дома Андрей шел медленно, словно боялся приблизиться к порогу, за которым ждал самый трудный разговор в его жизни. Каждый шаг отдавался тяжестью в ногах, будто сама земля, к которой он прикипел душой, не хотела его отпускать. Воздух был напоен знакомыми запахами цветущих садов и нагретой за день пыли.

Он шел по Казачьей улице, но видел теперь всё иначе, острее, пронзительнее. Вот дом старого Губина – в детстве они с Федькой лазили через этот плетень за яблоками, а потом, красные от стыда, стояли перед хозяином, слушая его строгий, но справедливый выговор. Вот колодец-«журавль» – здесь он, пятнадцатилетний, в первый раз по-мужски поговорил с отцом, когда тому пришла пора собираться на большие кавказские маневры, куда призывали запасных их округа. Отец, тогда еще крепкий, плечистый, положил ему руку на плечо и сказал: «За хозяйством пока присмотри, казачок. Армейская служба – она как отлучка: всегда может случиться. Поучись управляться один.» Через два года отца не стало – скосила горячка, но те слова навсегда врезались в память. Теперь его черед.