Клим Винокуров – Подпрапорщик из Баксана (страница 2)

Он двинулся привычным маршрутом: снял с гвоздя холщовый фартук, засучил рукава рубахи, обнажив мощные, покрытые светлыми волосами предплечья. Руки пекаря – сильные, с короткими пальцами, испещрённые старыми ожогами и шрамами. Инструменты рабочего человека.

Подойдя к деже – огромной кадке из липы, почерневшей от времени, – он наклонился и с лёгким стоном, но без видимого усилия, сдвинул тяжёлую крышку. Пахнуло опарой – кисловато, терпко. Он погрузил обе руки в липкую, теплую массу. Месил медленно, ритмично, всем телом, чувствуя, как тесто наливается силой, оживает под его пальцами. Это был не просто труд – это был ритуал.

«Настька вчера опять про мануфактуру вспоминала, – отозвалась в голове мысль. – Для маленькой, для Анютки, платьице сшить. Надо будет в субботу, после ярмарки, зайти к Шлеме…»

Пламя в печи, куда он уже начал подбрасывать сухие сливовые поленья, вдруг напомнило ему другой огонь. Не ровный и домашний, а дикий, трескучий, костровой. Таким он видел его в рассказах отца, Фомы Карповича, вернувшегося с Турецкой кампании с Георгием в петлице. Таким он горел в повествованиях деда-казака, старого Карпа Поляшенко, чей портрет в черкеске с газырями висел в горнице.

Мысль его, как всегда, вернулась к старой, застарелой боли. Русско-японская война. Ему было всего четырнадцать, когда грянула та война. Он, мальчишка, но с уже проклюнувшейся казачьей удалью, с восторгом и завистью слушал разговоры станичников о боях, провожал взглядом уходивших на сборы казаков. Он рвался туда, на край света, но его даже не рассматривали – слишком молод. А потом, когда ему исполнилось семнадцать, случилось другое – Настасья сообщила, что ждёт ребёнка. И когда в феврале родился Севастьян, о службе пришлось забыть – по закону, отца единственного сына в действующую армию не брали. Судьба.

Он не откупался – он был дважды лишён своей доли воинской славы: сначала молодостью, потом отцовством. И до сих пор, видя на улицах села отставных урядников и инвалидов прошлых войн, он чувствовал глухую, ноющую жалость к самому себе. Незаслуженную обиду. Его война оказалась здесь, с тестом и жаром печи. Победа в ней измерялась хрустящей корочкой и душистым мякишем, но порой ему казалось, что это была победа не его, а кого-то другого.

Он выпрямился, смахнул со лба каплю пота тыльной стороной ладони. Печь уже гудела, набирая жар. Скоро можно будет сажать первый каравай. Первый – самый важный. Для семьи. Для Настьки, для Севастьяна, для маленькой Анютки. И для него самого, Андрея Фомича Поляшенко.

***

Солнце уже золотило гребни гор, когда Андрей вышел из пекарни. В руках он нёс большой, ещё горячий каравай, завёрнутый в чистую холстину. Воздух был свеж и прозрачен, пахло дымом, полынью и влажной землёй.

Он не спеша шёл по Казачьей улице, кивая знакомым. Вот старый Хасан возился у плетня. Увидев Андрея, кабардинец приложил руку к груди в приветствии.

– Ас-саляму алейкум, Андрей-хан! Заходи, сливы поспели – самые сладкие с той стороны, что к вашей земле примыкает.

– Ва-алейкум ас-салям, Хасан-эфенди! – ответил Поляшенко, слегка кивнув. – Спасибо, как-нибудь зайду. Как там мой надел?

– Аллах кутэрэ, в этом году урожай будет на славу! Пшеница в колос пошла ровная-ровная, ячмень тучный. Земля ваша, Андрей-хан, благодатная – отдыхает она под моей рукой, а не устаёт.

Андрей одобрительно хмыкнул. Он доверял Хасану – тот знал землю лучше иного агронома. Три десятины, доставшиеся от отца, лежали в надёжных руках. Сам Андрей к земледелию души не лежал – ему милее было тёплое тесто под руками, чем холодный плуг. Сдавал землю по старой договорённости: треть урожая – ему, две трети – Хассану. Справедливо.

Повернув за угол, он увидел своего шестилетнего сына. Севастьян сидел на завалинке, старательно вырезал что-то из дерева ножиком, подаренным дедом.

– Папка! – мальчик подбежал к отцу, протягивая своё творение. – Смотри, лошадка получается!

Андрей взял в руки грубую деревянную фигурку. Углы были неотёсаны, но угадывались голова, туловище, ноги.

– Молодец, Сева. Только ножиком аккуратней, режет больно.

Он положил руку на плечо сына, и они пошли вместе.

– Пап, а правда, ты в солдаты не ходил? – вдруг спросил мальчик.

– Не пришлось, сынок. Ты у меня родился – вот и остался я дома.

– А я когда вырасту, пойду! – с жаром объявил Севастьян. – Буду, как дед Фома, с шашкой!

Андрей сжал плечо сына чуть сильнее.

– Вырастешь – видно будет. А пока учись ремеслу. Хлеб печь – тоже дело нужное.

Дом их стоял в конце улицы, под сенью старой орешины. Анастасия уже ждала на крыльце, прикрыв глаза ладонью от солнца. На руках у неё дремала годовалая Анютка. Увидев мужа, она улыбнулась, и морщинки у глаз разбежались лучиками.

Андрей, не сбавляя шага, поднялся на крыльцо и, не говоря ни слова, протянул жене свёрток с хлебом. Другой рукой он коснулся тыльной стороной пальцев щеки спящей дочери. Кожа была прохладной и невероятно нежной.

– Хлеб ещё тёплый, – тихо сказал он.

– Спасибо, Андрюша, – так же тихо ответила Анастасия. – Ты бы сына пропесочил – опять с ножом возится.

Он разулся и первым вошёл в горницу. В красном углу мерцала лампадка перед иконой Покрова Пресвятой Богородицы. Механическим, выверенным движением он перекрестился, коснувшись пальцами лба, и на мгновение задержал взгляд на тёмном лике. Эта икона сопровождала их род с тех пор, как первые Поляшенко поселились на Кавказе.

Повернувшись, он снова посмотрел на дочь. Крошечная ручка сжимала край одеяла.

– Хороша, как ангелочек, – прошептал он, стоя на пороге.

Анастасия, входя вслед за ним, кивнула:

– Только кашляет по ночам немного. Мёду бы дать с тёплым молоком…

Вот оно, настоящее. Не призрачная военная слава, а этот тёплый дом, запах свежего хлеба, спящий ребёнок. Земля, что кормит, даже когда сам к ней не прикасаешься. Всё остальное – суета.

***

Колокольный звон, чистый и серебристый, плыл над спящим селом. Андрей стоял перед зеркалом в горнице, тщательно застёгивая шелковую косоворотку. Через распахнутое окно доносилось пение птиц и запах свежескошенной травы.

– Севастьян! Готовься! – окликнул он сына.

В церкви Покрова Пресвятой Богородицы было прохладно и тихо. Солнечные лучи освещали позолоченный иконостас. На амвон поднялся отец Василий – немолодой уже священник с окладистой бородой, голос его прозвучал особенно торжественно:

«Возлюбленные о Господе братья и сестры! Ныне, когда смутные времена наступают на мир православный, поднимем главы наши. Виждем, яко братья наша славянския в узилище суть от иноплеменников. Сербия, дщерь православная, ныне стенает под игом нечестивых…»

Андрей слушал, стоя с чуть склоненной головой. Слова батюшки падали в тишину храма, как камни в воду:

«…И аще приидет година испытания, да будем тверды в вере нашей, яко древние воины Христовы. Не о славе земной помышляйте, но о защите святынь православных и братьев наших по вере и крови…»

После службы, когда прихожане выходили на паперть, к Андрею подошёл сосед – бывший фельдфебель Фёдор Губин:

– Сильно батюшка нынче проповедовал, Андрей Фомич. Прямо как перед войной. Слышал, австрияки ультиматум Сербии предъявили.

Андрей задумчиво провёл рукой по своим волосам. В его глазах боролись противоречивые чувства.

– Знаешь, Фёдор Кузьмич, душа по-казачьи рвётся, а сердце отцовское щемит, – тихо начал он. – Помню, как на японскую войну казаки из нашей станицы уходили. Мне тогда четырнадцать лет было, я за ними бежал, умолял атамана взять с собой… Не взяли, мал ещё. А теперь… Господь семью дал, детей. Страшно подумать, что с ними будет, коли что…

Губин кивнул, понимающе хмурясь:

– У нас, у казаков, это испокон веков так – ушёл на службу, знай, что станица о твоих не забудет. Вон у Степана Коршунова в прошлую войну отец погиб – так всем миром вдову поднимали, парня на ноги ставили.

– Знаю, – Андрей вздохнул глубже. – Да и долг никто не отменял. Как говаривал мой покойный батька: «Казак без службы – что сокол без неба». И слушай, Фёдор… Коли война, а меня по семейству не призовут – сам пойду. Добровольцем. Негоже отсиживаться, когда землю русскую защищать надо.

Губин с уважением посмотрел на соседа:

– Понимаю, Андрей Фомич. Ты все правильно сказал.

В этот момент из-за угла церкви показался Хасан. Услышав о возможной войне, кабардинец покачал головой:

– Война – это всегда голод и слёзы. Нашему краю мира нужно.

По дороге домой Андрей размышлял о своём решении. Да, семья – это всё. Но есть долг, который выше личного. Он вспомнил рассказы отца о том, как их предки столетиями защищали южные рубежи России. Теперь пришёл его черёд. Если не призовут – снимет с гвоздя дедовскую шашку и явится в станичное правление. Как казак. Как русский человек. Как православный христианин, не могущий остаться в стороне, когда братьев-славян обижают.

***

Солнце клонилось к горам, отливая малиновым золотом в стёкла окон. Длинные тени ложились на пол горницы. В доме пахло свежим хлебом и сушёными травами.

Андрей сидел за столом, налил себе небольшую рюмку домашней сливовой настойки. Медленно выпил, закусил ломтем своего же хлеба, посыпанным солью. Наблюдал, как Анастасия неспешно качает люльку с заснувшей Анюткой. Ритмичный скрип укачивания сливался с вечерними звуками села. В горнице было тихо и уютно. Шестилетний Севастьян, примостившись на лавке, старательно выводил буквы в азбуке.