Клим Винокуров – Подпрапорщик из Баксана (страница 4)

Вот кривая, разлапистая слива в их собственном палисаднике – под ней они с Настасьей сидели теплым летним вечером, когда он, запинаясь и краснея, решился сделать ей предложение. Она тогда срывала листок с дерева, крутила его в пальцах и улыбалась, а в глазах у нее плескалось счастье. Казалось, это было вчера.

Село жило своей жизнью, но это была уже другая жизнь – тревожная, поспешная, сбивчивая. Мимо него пробежал соседский парень, Петька, с холщовым узлом через плечо, крича что-то через плечо плачущей матери: «Не реви, мамка, австрияк он мне как семечки!». Из открытых окон доносились приглушенные рыдания, прерываемые мужскими басами. У колодца стояли женщины – не болтали, как обычно, а молча, с каменными, застывшими лицами, черпали воду, бросая на Андрея короткие, полные тоски и понимания взгляды. Все всё понимали. Для всех этот день стал чертой.

Он проходил мимо старой школы, низкого бревенчатого здания под камышовой крышей, где когда-то учился грамоте. Вспомнил, как учительница читала им вслух о Бородине, о Суворове, о том, как казаки «себя в бою показали и славу предков приумножили». Тогда это были просто слова из книжки, будоражащие мальчишеское воображение. Теперь они обретали страшный, реальный, неумолимый смысл.

Повернув за угол, он увидел свой дом. Тот самый, который его дед Карпо поставил своими руками, когда только осели здесь Поляшенко, обживали эту землю, врастали в нее корнями. Стены, сложенные из местного, серого камня, помнили еще стук казачьих сабель о порог, гулкие шаги уходящих на службу. Резные наличники, которые его отец, Фома Карпович, вырезал долгими зимними вечерами, чтобы «дому красоты придать». Теперь этот долг, тяжелый и неотвратимый, лег на его плечи.

Он остановился у калитки, положил руку на покрашенные доски. Здесь, за этим простым деревянным щитом, его всегда ждал покой и уют, его крепость. За этим порогом пахло хлебом и сушеными травами, звенел смех Севастьяна, агукала маленькая Анюта. Здесь жила его любовь – Настенька, с которой они вместе растили этот дом, как растили сад – год за годом, с любовью и терпением.

Он глубоко вздохнул, расправил плечи, толкнул калитку. Дома его ждала тишина, густая, давящая. Анюта спала в люльке, вытянув крошечные кулачки, а Настасья сидела за столом, не отрываясь смотрела на сложенные, побелевшие от напряжения руки. На столе, рядом с ее руками, лежала та самая газета.

– Ты уже знаешь, – тихо сказал Андрей, останавливаясь на пороге, снимая картуз.

Она кивнула, не поднимая глаз, будто разглядывая каждую черточку на своих пальцах.

– Все знают. По всему селу кричат, голосят… – Голос у нее дрожал, срывался на шепот. – Андрюша… не надо. Умоляю тебя. У нас дети. У нас свой дом, дело. Ты не служивый, тебя не тронут…

Он подошел ближе, тяжело опустился на лавку напротив.

– Именно поэтому и должен идти, Насть. Те, кто служил, свое уже отдали, им по закону первым идти. А я… я все эти годы жил в стороне, дом обустраивал, хлеб пек. Теперь мой черед. По совести.

– Какой черед? – она резко подняла на него заплаканные, воспаленные глаза. – Умереть где-то далеко, в чужой стороне, чтобы мы здесь одни, как персты, остались? Сиротами?

– Чтобы вы здесь жили! – голос его прозвучал резче и громче, чем он хотел. Он видел, как она вздрогнула, и тут же смягчил тон, потянулся через стол, пытаясь взять ее руку: – Насть, пойми. Если все так подумают – кто воевать будет? Кто? Казаки уже собираются, в правлении списки составляют. И я казак. Внук казака, сын казака.

– Ты пекарь! – вырвалось у нее, и в этом крике была вся ее боль и отчаяние. – Ты тесто месишь, а не шашкой машешь! Ты не умеешь!

Он замолчал, давая ей выплеснуть горе, давящее комом в горле. Потом тихо, но очень четко сказал:

– Отец Василий благословил.

Эти слова повисли в воздухе и упали, как камень. Настасья замерла, будто ее обдали ледяной водой. Потом бессильно опустила голову на сложенные на столе руки, и плечи ее затряслись от беззвучных, надрывных рыданий. Андрей встал, обошел стол, привлек ее к себе. Она не отталкивала, но и не отвечала на объятия, была безвольной и разбитой.

– Обещай, что вернешься, – прошептала она, уткнувшись мокрым лицом в его грудь. – Обещай, ради детей. Ради меня.

– Вернусь, – сказал он твердо, гладя ее по вздрагивающей спине, чувствуя, как влага от ее слез проступает через рубаху. – Обязательно вернусь. А пока… станица поможет. Не одни будете.

За окнами слышались приглушенные голоса, торопливые шаги, чей-то отчаянный плач – всё село прощалось с миром, с тишиной, со спокойным завтрашним днем. Андрей стоял, обняв плачущую жену, и чувствовал, как разрывается на части его сердце – между долгом, что звал его вперед, и любовью, что держала здесь, в этой горнице. И понимал, что выбора, настоящего выбора, у него больше нет.

***

На следующее утро Андрей отправился в станичное правление. Двухэтажное каменное здание встретило его гулом голосов. В просторной, но неуютной приемной с высоким потолком царило невообразимое столпотворение. Воздух был густым и спертым, пахло потом, махоркой и дешевыми чернилами.

У стола, покрытого потертым зеленым сукном, сидели писаря. Перед ними – плотная, беспокойная толпа казаков. Андрей влился в эту толпу, чувствуя, как сжалось сердце. Он прождал больше часа, пока не услышал свою фамилию.

– Поляшенко Андрей Фомич! К столу!

Он подошел. За столом сидел сухой, чисто выбритый человек в очках – столоначальник. Рядом стоял седой вахмистр со списками.

– Так, Поляшенко, – чиновник пробежался глазами по бумаге. – Годен. По возрасту и семейному положению подлежите призыву в пехоту. К зачислению в…

– Ваше благородие, – перебил его Андрей. – Прошу зачислить в казачью часть. Как мой дед и отец.

Чиновник поднял на него глаза.

– В казачью? Не положено.

– Почему? Я казак! Роду нашего в станице больше двухсот лет!

– По происхождению – да, – равнодушно пояснил чиновник. – Но в казачьем сословии состоите на особом учете. А по общему воинскому присутствию вы – ратник ополчения второй категории. Срочную не служили, военной подготовки не имеете. В казачью часть таких не берут.

– Я учиться готов! – настаивал Андрей, чувствуя, как по спине разливается холодная обида.

– Не в учении дело, – в разговор вступил вахмистр. – Устав, браток, не велит. Казак – он с малых лет в седле. Ты, видать, пекарем был? Ну, вот…

– Но я доброволец! – почти отчаялся Андрей. – По совести иду!

Чиновник вздохнул.

– По совести – это похвально. А по закону – пехота. – Он взял другой лист, что-то написал и шлепнул печать. – Направляетесь в 257-й запасной пехотный батальон, город Екатеринодар. Явиться в трехдневный срок.

Андрей молча взял листок. Бумага казалась тяжелой.

– Не горюй, – сказал вахмистр. – В пехоте тоже служить можно. Там тебя и стрелять научат, и штыком владеть. Главное – дух иметь. А он у тебя, я гляжу, есть.

Андрей кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он вышел на солнечную площадь, сжимая в руке направление в Екатеринодар. Не в лихую казачью сотню, а в серую пехоту. Мечта рассыпалась в прах.

***

Андрей вышел с площади, и бумага в его руке горела, как раскалённое железо. Он свернул в первый же переулок, прислонился к шершавой стене амбара и закрыл глаза. «Ратник ополчения… Пехота…» Эти слова звенели в ушах, как похоронный звон. Он мысленно видел себя в седле, в черкеске, с шашкой наголо – картина, которую рисовало воображение с юности. А теперь – серый мундир пехотинца, тяжёлые сапоги, винтовка. Чужая судьба.

Он развернул листок и вчитался. Кривые казённые строчки, печать, подпись. Всё по-настоящему. 257-й запасной пехотный батальон. Город Екатеринодар. Явиться в трёхдневный срок. Далее следовал список того, что иметь при себе: бельё, портянки, кружка, ложка…

«Кружка, ложка… – с горькой усмешкой подумал он. – А как же шашка? Как же конь?»

Домой идти он не мог. Не сейчас. Вместо этого он отправился к реке, на своё заветное место – высокий обрывистый берег, откуда открывался вид на долину и уходящие вдаль горы. Здесь он всегда приходил в себя, здесь думалось легко и ясно.

Но сегодня и горы молчали иначе. Они были не убежищем, а последним рубежом его прежней жизни. За ними начинался огромный, незнакомый и пугающий мир.

Он сидел на краю обрыва, перебирая в руках тот самый листок, и по крупицам собирал своё новое будущее. Екатеринодар. Это далеко. Несколько дней пути. Там – казармы, муштра, чужие люди. Его, двадцатитрёхлетнего парня, отца семейства, будут учить, как мальчишку: «Левой! Правой! На руку!» Будет трудно, стыдно, больно.

Но сквозь обиду пробивалось иное чувство – упрямая, казачья решимость. «Раз не довелось по-своему, буду служить так, как вышло. Но служить буду честно». Он вспомнил слова вахмистра: «Главное – дух иметь». Дух у него был. Его не отнимут никакие обстоятельства.

Он встал, отряхнул портки. Пора. Пора идти домой и снова, уже в который раз, но теперь окончательно, объяснять Настеньке, как сложилась их судьба. Это будет ещё один тяжёлый разговор.

***

Вечером в доме Андрея собрались люди. Горница, обычно тихая и уютная, теперь была наполнена приглушенным гулом голосов. Стол, накрытый Настей и соседками, ломился от яств – тут были и горячие вареники с картошкой, и жареная курятина, и соленые грузди, и творог со сметаной. В центре стола стоял глиняный кувшин с домашней сливовой настойкой и графин с золотистой чачей.