Клим Винокуров – Подпрапорщик из Баксана (страница 1)
Клим Винокуров
Подпрапорщик из Баксана
ПРОЛОГ. ПОСЛЕДНЯЯ ГАВАНЬ СТАРОГО МИРА
Июнь 1914-го. Россия дышала полной грудью, словно богатырь, оправившийся от тяжкой хвори. Лихорадка революции пятого года и позор Цусимы остались позади, зарубцевались, как сабельные шрамы на теле исполина. Но шрамы эти были не только от ран – они были и от побед. От победы над террором.
Волна убийств и экспроприаций, что захлестнула страну в 1905-м, была сломлена. Железной рукой премьера Столыпина, виселицами «столыпинских галстуков» и бдительностью Охранного отделения. Эсеры-максималисты, еще недавно диктовавшие волю улицы, были переловлены, их боевые дружины разгромлены. Террор отступил, и на смену тревожному гулу выстрелов пришел иной гул – гул стройки и станков.
Империя не просто встала с колен – она ринулась вскачь, и грохот ее бега был слышен на всех биржах мира. Это было возрождение, подкрепленное не одним лишь патриотическим порывом, но и сухими, железными цифрами отчётов Министерства финансов. За последние пять лет страна вышла на первое место в мире по темпам роста. Промышленное производство взлетело на 50%, а выплавка чугуна – на 64%. От Балтики до Тихого океана гудели новые заводы, а от черноземных степей, давших рекордные 90 миллионов тонн хлеба, к портам тянулись бесконечные вереницы вагонов. Россия по-прежнему кормила Европу, а ее золотой рубль был тверд, как гранит.
Армия, принявшая горькие уроки Маньчжурии, перерождалась. Под руководством военного министра Сухомлинова она выросла до полутора миллионов штыков. На стапелях Балтики уже покачивались стальные исполины – новейшие линкоры-дредноуты типа «Севастополь», ответ Цусиме. А в небе, пока еще робко, гудели пропеллеры 263 аэропланов – зарождающейся военной авиации.
Всего год назад отгремели торжества в честь Трехсотлетия Дома Романовых. Иллюминации, парады, ликующие толпы. Казалось, сама история поставила точку в смуте: порядок восстановлен, династия незыблема, империя – вечна. Даже для простого человека этот рост был осязаем: реальные доходы за эти годы выросли на четверть, по всей стране строились школы, а грамотность призывников поднялась до 68%. Жизнь налаживалась.
Но за парадным фасадом, в тиши кабинетов, царило напряженное ожидание. В Охранном отделении по-прежнему перебирали донесения филёров, следивших за уцелевшими подпольщиками. А в здании Генерального штаба офицеры Разведочного управления с тревогой вчитывались в шифровки от заграничных агентов. Из Берлина доносили о воинственных речах кайзера и ускоренном строительстве флота. Из Вены – о нарастающих антисербских настроениях при дворе. Из Стамбула – о германском влиянии на Босфоре. Каждая такая депеша ложилась в папку с грифом «Совершенно секретно», рисуя тревожную картину неизбежного столкновения. Разведка докладывала: Европа как пороховая бочка, и искра уже тлеет где-то на Балканах.
В это самое время, в знойном Сараево, где за пару лет до того бушевали Балканские войны, разворачивалась последняя сцена старого мира. На набережной Милячки, усыпанной желтым песком в честь высокого гостя, выстроилась праздничная толпа. Эрцгерцог Франц Фердинанд, наследник престола дряхлеющей Австро-Венгерской империи, сидел в открытом автомобиле «Греф унд Штифт» рядом со своей супругой Софией. Он был живым символом имперской политики, которую так ненавидели сербские националисты. Всего час назад металлический осколок бомбы, брошенной заговорщиком, оставил на его мундире лишь рваный след, словно сама судьба давала ему последний шанс. Но по роковому стечению обстоятельств, кортеж свернул на набережную, где у моста Латинера в толпе уже стоял девятнадцатилетний Гаврило Принцип. Его карманы были тяжелы не от книг по истории или праву, которые он когда-то надеялся изучать, а от браунинга «ФН Модель 1910» и гранат. В его глазах горел не студенческий идеализм, а фанатичная решимость боевика организации «Млада Босна». Он видел перед собой не человека, а тирана, воплощение многовекового гнета, и его палец уже сжимал холодную сталь курка.
Два выстрела, прогремевшие в тот воскресный день, разорвали не только жизнь австрийского престолонаследника, но и саму ткань европейского мира. Сначала – гробовое молчание дипломатических канцелярий, затем – нарастающий гул ультиматумов. Австро-Венгрия – Сербии. Германия – России. Франция – Германии. Сухие строки дипломатических нот сплетались в смертоносный узор, где честь мундира и престиж короны ставились выше миллионов жизней. Зашевелились генштабы, заскрипели перья на мобилизационных предписаниях. Неумолимо, день за днем, Европа скатывалась в пропасть, которую все видели, но которую никто не в силах был избежать.
В России эти тревожные сигналы оставались достоянием узкого круга посвященных. За стенами кабинетов Генштаба жизнь текла в своем неспешном ритме. В Петербурге давали «Жизель», в Киеве открывали памятник Столыпину-умиротворителю, на заводах звенели новые станки. Воздух был густым и сладким, как перед грозой, которую все чувствуют, но чьих масштабов еще не осознают. Империя, достигшая пика своего могущества и усмирившая внутреннего врага, стояла на самом краю. Выстрелы в Сараево уже прозвучали – и все это великолепное здание, возведенное трудом миллионов, готово было рухнуть в бездну, пробудив дремлющего змия.
Все от Государя в Царском Селе до рядового в запасном полку, от сановного сановника в золоченом кабинете до землепашца в смоленской деревне, от инженера на путиловском заводе до учительницы в земской школе – вся великая семья российского народа не ведала, что скоро всем им предстоит пройти сквозь единое горнило. Сквозь ад артобстрелов и похоронок, сквозь горе матерей, получающих казенные конверты, и стук костылей на мостовых. Сквозь плач детей, оставшихся сиротами, и ярость обезумевших от потерь. Сквозь огонь, что испепелит империи, и кровь, что затопит нивы и города от Балтики до Черного моря.
Война, накануне которой министр земледелия Александр Кривошеин предостерегал: «Мы готовимся к великой войне, которая может стать закатом нашей государственности». Война, чье истинное имя “Великая” будет вычеркнуто из народной памяти на долгие десятилетия. Именно эта безымянная война проведет ту самую черту, после которой русская история навсегда разделится на человеческое «до» и кровавое «после».
Глава 1. Мирная пристань
Село Баксан, затерянное в предгорьях Кавказа, казалось, дышало самой историей. Оно раскинулось вдоль берегов быстрой реки Баксан (Азау), утопая в зелени садов и акаций. Улицы его рассказывали о прошлом без слов: Казачья и Линейная напоминали о временах, когда здесь несли службу линейцы, а кривые переулки с саклями хранили память о кабардинских аулах, сросшихся со станицей.
Над селом возвышались два храма – православная церковь Покрова Пресвятой Богородицы и скромная каменная мечеть с минаретом, устремившимся в небо, словно стрела. Церковь, построенная из белого местного камня, стояла на самом высоком месте. Её купола, покрытые сусальным золотом, сияли на солнце, а колокольный звон разносился далеко по округе, оповещая о времени службы или празднике. Внутри церкви пахло ладаном и воском, а стены были украшены иконами, некоторые из которых, по преданию, казаки принесли с собой с Дона.
Мечеть, хоть и меньше размером, была не менее значима. Её строили всем миром – и казаки, и кабардинцы, и осетины. Резные деревянные двери, узкие стрельчатые окна и арабская вязь над входом, гласившая: «Мир этому дому». Во время праздников Ураза-Байрам и Курбан-Байрам здесь собиралась вся мусульманская община, а после молитвы старшины села, независимо от веры, делились новостями и решали общие дела.
Между церковью и мечетью лежала Сливовая роща – сердце Баксана. Здесь, под сенью вековых деревьев, встречались старики в папахах и башлыках, чтобы вспомнить прошлое, а молодежь – чтобы послушать песни, где казачьи напевы переплетались с горскими мелодиями. В роще же стоял и древний камень-менгир, испещренный знаками, которые ни старики, ни учёные толком разгадать не могли. Говорили, что он хранит дух этого места – земли, где веками учились жить бок о бок люди разных кровей и вер.
Народ в Баксане жил пестрый, но сплочённый. Казаки, чьи предки пришли с Терека, давно переняли у кабардинцев искусство выращивания садов и выделки кож. Кабардинцы, в свою очередь, научились у казаков строить крепкие дома и печь хлеб в русских печах. Осетины-христиане работал кузнецами, а татары-мусульмане держали лавки, где торговали специями, тканями и восточными сладостями.
Село жило своей жизнью, размеренной и прочной. По утрам дым из пекарен смешивался с ароматом свежего хлеба, днём в кузницах звенели молоты, а к вечеру над Баксаном повисал сладкий запах цветущих слив. Казалось, сама история, устав от войн, подарила этому уголку Кавказа тихую, мудрую старость.
***
Тьма за окном была ещё густой, почти осязаемой, когда Андрей, щурясь, зажёг керосиновую лампу. Жёлтый свет выхватил из мрака тяжёлые дубовые стены, закопчённый сводчатый потолок и устье печи, чёрное, как воронья пасть. Воздух в пекарне был прохладен и пах старым деревом, золой и закваской – запах, знакомый ему с детства, запах, ставший частью его самого.