Клим Руднев – Ученик Яги (страница 3)

— Мир вашему дому, путники, — произнес Святослав, и в его голосе прозвучало неподдельное участие. — Не извольте гневаться, скажите, откуда путь-дорогу держите? И куда?

Мужчина остановился, смерив его коротким, усталым, но цепким взглядом. Его живой глаз сузился.

— Из Светлогорска. Бежим. Ищем, где преклонить голову, где землю пахать да детей растить можно без опаски.

— Из самой столицы? — не скрывая удивления, переспросил Святослав. — Да мы как раз туда, в Светлогорск-град, путь держим. Что же вы, добрые люди, с такими-то знаниями да умениями, какие в вас, видать, есть, из такого благодатного места бежите? По всему княжеству молва идет, что князь Витовт людей с «улучшениями» в большом почете держит, работу им дает, почитает за равных.

Предводитель каравана горько, беззвучно усмехнулся, и его металлическая челюсть издала тихий скрежещущий звук.

— В почете… — его голос был хриплым, прокуренным. — Было так. Старый князь, дай бог ему здоровья, раньше в силе был и сам всем заправлял. А теперь власть-то у него новые советники перехватили, те, что с Бабами-Ягами в одной упряжке ходят, рука об руку. Теперь у нас, у «измененных», только два пути: либо их снадобье дорогущее покупать чтоб от боли не помереть, да в пожизненной кабале и вечной зависимости жить, отрабатывая каждый глоток, либо на улице оказаться, без работы, без крова. А кто слово поперек молвит, недовольство проявит, тех сразу «бунтовщиками» да «смутьянами» объявляют. Мы не бунтовали, мил человек. Мы молчали. Работать хотели честно. Но жить на коленях, кланяясь каждому чиновнику, не желаем. Не от хорошей жизни мы плоть на сталь меняли, по нужде великой. Так что ж, теперь еще и рабами быть до конца дней своих? Ищите, добрые люди, другую дорогу. Или готовьтесь к худшему. В нынешнем Светлогорске таким, как вы, с вашими диковинными руками, рады не будут. Разве что на рудники, да в шахты, до последнего вздоха.

С этими невеселыми словами он коротко, будто отдавая честь, кивнул и, не оборачиваясь, пошел дальше, а за ним, словно река печали, потянулся и весь его унылый, безрадостный караван. Святослав стоял неподвижно, провожая их долгим, тяжелым взглядом. Его лицо посуровело и окаменело, на нем застыла глубокая тревожная озабоченность. Он медленно, будто нехотя, вернулся к телеге.

— О чем говорили, тятя? О чем сказал тот дядя? — с беспокойством спросил Буян, чутко уловив резкую перемену в настроении отца.

— Да так, сынок, ни о чем, — отмахнулся Святослав, но его взгляд был рассеянным и уходил куда-то далеко, за горизонт. — Пустые, наветные слухи болтали, от скуки небылицы сочиняют. Забудь. — Он перевел взгляд на Марину, и между супругами мгновенно пробежало безмолвное, стремительное понимание. Тревога. Как холодный ветерок, она коснулась их обоих.

Наспех перекусив, они снова тронулись в путь, и вскоре, уже в густеющих сумерках, нашли подходящее место для ночлега — небольшую, уютную полянку у самого подножия древнего межевого камня, испещренного таинственными, полустертыми рунами, чей смысл был давно забыт. Но то веселое, безмятежное настроение, что царило днем, куда-то бесследно улетучилось, испарилось, как роса на утреннем солнце. Святослав был угрюм и необычайно молчалив. Пока Марина заканчивала готовить ужин, а Буян добросовестно собирал в ближайшей рощице хворост для костра, отец отошел в сторонку и, оглядевшись, достал из потайного, замаскированного под дно ящика отделения телеги небольшой, но на удивление тяжелый ларец из темного, почти черного дерева, окованный по углам простым, но прочным железом. Он щелкнул сложным замком и открыл его. Внутри, на бархатной, темно-синей подкладке, лежал слиток металла. Но это был не просто кусок руды или обыкновенная стальная заготовка. Он будто бы светился изнутри мягким, живым, переливчатым светом, и его поверхность то казалась матовой, то вдруг мерцала, как перламутр, то отливала глубоким стальным блеском.

— Вот он, — прошептал Святослав, и в его голосе сквозила не только привычная гордость мастера, но и новая, тяжелая, ответственная нота. — Основа основ. Сердечко нашей последней надежды. Теперь… теперь он, выходит, важнее, чем когда-либо. Ценнее жизни.

— Какой красивый, тятя, — присоединился к нему Буян, зачарованно глядя на мерцающий слиток. — Словно звездочка в руках.

— Он не просто красивый, Буян. — Отец положил свою живую руку ему на плечо. — Он… живой, в своем роде. Он — друг. Плоть его не отторгает как чужеродное железо, а принимает как родную кость. Он может стать мостом. Переплавить все распри и ненависть в настоящий союз. Сделать так, что никто и никогда не будет зависеть от милости и снадобий Яг. — Святослав с силой, с глухим стуком захлопнул крышку ларца. — Запомни, сынок, и никому — слышишь? — ни единой душе, ни слова о нем. А теперь — тем более. До поры до времени, это секрет большой.

Когда ночь окончательно вступила в свои права, окутав землю черным, бархатным покрывалом, усеянным мириадами холодных, алмазных звезд, Буян устроился на своей постели из мягких еловых веток и притих. Тревога отца передалась и ему, закралась в самое сердце. Марина, закончив свои хлопоты, укрыла его поношенным, но теплым и уютным тулупом.

— Тятя, а расскажи сказку, какую-нибудь, — попросил он, желая вернуть то утраченное чувство полной безопасности и уюта, что было у него днем.

Святослав помолчал, его лицо, освещенное дрожащим светом костра, казалось высеченным из камня. Он смотрел на потрескивающие, умирающие язычки пламени.

— Хорошо, сынок, будет тебе сказка. — Он подкинул в костер несколько крупных веток. — Слушай же, да на ус мотай. Жил-был в стародавние, былинные времена один кузнец, да такой искусный, что мог выковать все, что душа пожелает: от простого гвоздя до диковинного механизма, что сам по себе двигался. И пришла к нему как-то сама хозяйка здешних мест, Лесная берегиня, вся в слезах, в отчаянии. Злой уро́женец, железный и бездушный, поселился в самой ее сердцевине, в глухой чащобе. Деревья от него вяли, звери разбегались, ручьи пересыхали. А уро́женец тот весь из железа был прокованный, и обычная сталь, даже самая закаленная, взять его не могла, лишь отскакивала со звоном. «Помоги, коваль, — умоляет Дух, — выкуй мне оружие, что одолеет железное чудище, спаси мой дом от погибели». Подумал кузнец, почесал в затылке и согласился. Но не стал он, как многие, ковать меч вострорежущий или топор богатырский. Нет. Взял он самые чистые, самые светлые руды, что нашел на утренней заре, смешал их с живой водой из лесного, никем не тронутого родника, да с семью травами целебными, что силу свою от самой земли брали. И выковал он не оружие разрушения, а сердце. Живое сердце из нового, невиданного металла, что чувствовало и понимало, что могло сострадать. Принес он то сердце в самую глухую чащу, положил на старый, замшелый пень прямо перед железным уро́женцем. И забилось оно, засветилось изнутри таким теплым, ласковым светом, что вокруг сразу посветлело. Удивленное железное чудище потянулось к нему, тронуло своей грубой, холодной рукой… И свет тот проник в самую его железную суть, и ожило железо, и прозрел уро́женец, и превратился он не в прах, а в первого лесного духа-хранителя, что с тех пор оберегает деревья от бурь и помогает честным путникам дорогу находить. Потому что самая великая сила, сынок, — не в том, чтобы сломать и уничтожить, а в том, чтобы понять, принять и исцелить…

Голос отца становился все тише, плавнее, глубже, сливаясь с шепотом ночного леса. Буян, убаюканный сказкой, дорожной усталостью и теплом костра, уже почти не слышал слов, они уплывали от него, как сонные видения. Его веки тяжелели и смыкались. Последнее, что он уловил своим дремлющим сознанием перед тем, как погрузиться в дрему, — был тоскливый волчий вой, донесшийся из непроглядной глубины спящего леса. Протяжный вой показался ему не просто природным, а каким-то зловещим, несущим угрозу. Он вздрогнул всем телом и инстинктивно прижался к широкой надежной спине отца, чувствуя, как тот в миг напрягся всем телом, услышав этот леденящий душу звук. Но Святослав не подал вида. Он лишь тяжело, с бесконечной усталостью вздохнул, прикрыл своей большой теплой ладонью темный ларец со светящимся слитком.

Буян погрузился в тревожный сон, где светящиеся сердца из живого металла отчаянно пытались исцелить мир, полный теней, неясных угроз и грядущих бурь.

Глава 2. Стая железных клыков

Тишина ночного леса была обманчивой — густой, напряженной, будто сама тьма между столетними соснами затаила дыхание в тревожном ожидании. Воздух, еще недавно наполненный ароматом хвои и вечерней прохлады, теперь казался тяжелым и спертым. Даже сверчки, неумолчно стрекотавшие всего час назад, вдруг замолкли, словно по команде. Угли костра тлели алым, словно раскаленные глаза невидимого чудовища, и их яркий свет отбрасывал на стволы деревьев причудливые, пляшущие тени.

Буяну снилось, что он уже в Светлогорске, в светлой, высокой мастерской, залитой солнечным светом. Перед ним на верстаке лежал тот самый светящийся слиток, и его переливчатый свет обещал что-то доброе и важное. Во сне не было ни тревоги, ни страха, лишь спокойная уверенность в завтрашнем дне.