Клим Руднев – Ученик Яги (страница 2)

И она повернулась, увлекая его за собой в сгущающиеся сумерки, в сторону болот и темного, непроглядного леса. Он не оглянулся. Смотреть было не на что. Позади оставался лишь пепел. И кости.

Часть 1. ТЕНЬ НАД ПРОШЛЫМ

Глава 1. Дорога в столицу

Солнце, огромное и багровое, неспешно клонилось к зазубренному гребню дальних холмов, окрашивая небо в глубокие, торжественные тона расплавленной меди и тлеющего золота. Длинные тени от вековых сосен ложились на дорогу, превращая ее в полосатый, зыбкий коридор, уводящий в неизвестность. Сам путь, больше похожий на забытую всеми колею, извивался меж холмов, поросших могучими, замшелыми великанами, чьи смолистые ароматы смешивались со сладковатым, пыльным запахом нагретой за день земли и увядающих полевых цветов. Воздух был густым, почти осязаемым, наполненным предвечерним зноем и звенящей тишиной, нарушаемой лишь стрекотом кузнечиков да редким пересвистом невидимых в кронах птиц.

Именно на одной из самых крутых и разбитых излучин, там, где глина после недавнего ливня превратилась в коварную, липкую трясину, их нехитрый, но добротный воз и застрял. Левое заднее колесо ушло в черную жижу по самую ступицу, отчаянно булькая, и телега, груженная незамысловатым скарбом и кузнечным инструментом, безнадежно накренилась.

— Держи крепче, сынок, не ослабляй! — раздался низкий, но на удивление спокойный голос отца, Святослава. Он был крупным, могучего сложения мужчиной, чье тело испещрили не только шрамы от искр и ожогов, но и причудливые стальные прожилки имплантов, вросших в плоть. Он упирался плечом и всей массой тела в грубый, некрашеный борт, стараясь сдвинуть непослушную тяжесть с места. Мускулы на его живой руке вздулись буграми, а на металлической, под тонкой кожей, пробежала едва заметная рябь.

Буян, мальчик лет двенадцати с живыми, смышлеными глазами и густой, вечно взъерошенной шевелюрой цвета спелой ржи, изо всех своих еще не окрепших сил налегал на противоположный борт. Его простая холщовая рубашка давно промокла от пота и прилипла к спине, а на ладонях зияли красные ссадины.

— Я держу, тятя! Изо всех сил! — сквозь стиснутые зубы, с напряжением, выговорил он, чувствуя, как дрожат от натуги его ноги.

Телега с душераздирающим скрипом и чавканьем сдвинулась с места на пару пальцев, но колесо, описав в грязи короткую дугу, снова безнадежно заскользило, засасываясь еще глубже. Святослав с громким выдохом отступил, тяжело дыша, его широкая грудь ходила ходуном. Он смахнул со лба, покрытого сетью морщин, крупные капли пота, и последний луч заходящего солнца ослепительно блеснул на сложной поверхности его кибернетической правой руки — причудливом сплаве отполированного до зеркального блеска металла и тончайшей, похожей на древнее письмо вязи, что напоминала старославянские обережные символы.

— Никак не выходит, уперлась, как черт. Ну ничего, сын, не печалься. Всякому горю помочь можно. Подай-ка мне мой «Громовержец» и деревянный клин, что лежит под сиденьем, он в кожаном чехле.

Буян, словно юркий заяц, проворно юркнул под деревянные козлы, и через мгновение вернулся, с трудом неся тяжеленный, с массивной головой кузнечный молот и большой, заскорузлый клин из твердого дуба. Святослав оглядел положение колеса опытным, цепким взглядом кузнеца, нашел единственно верную точку опоры и не спеша, но с невероятной точностью, несколькими сокрушительными ударами вогнал клин глубоко под завязшее колесо. Земля с хлюпаньем уступила.

— Вот так-то лучше. Теперь, с божьей помощью, попробуем еще разок. Марин, милая, подсоби нам, поднажми с той стороны!

Из-под полога телеги выглянула женщина. Ее лицо, когда-то красивое, теперь было отмечено печатью усталости и долгих дорог, но в глазах светились бездонное терпение и доброта. Она молча, с той тихой внутренней силой, что свойственна лишь матерям, уперлась руками в дерево, и втроем, слившись в одном усилии, они наконец-то, с громким чмоканьем, вытащили тяжелое колесо на твердую, утоптанную землю. Буян, тяжело и прерывисто дыша, почти без сил повалился на мягкую, прохладную траву у обочины.

— Спасибо тебе, Буян, родной, — тепло улыбнулась мать, нежно поправляя ему мокрые от пота волосы. — Без твоей помощи тятя один бы не справился, совсем измучился бы.

— Еще бы, — усмехнулся Святослав, опускаясь рядом на корточки, и с наслаждением залпом хлебнул прохладную воду из дорожного бурдюка. — А с хорошим, смышленым помощником любая, даже самая неподъемная работа — в радость и спорится. Видел, сынок, как важно было вогнать клин именно под этим углом, чуть в сторону? Не прямо, а с умом? Запомни: грубая сила — ничто без смекалки. Умный на гору не пойдет, умный гору обойдет.

— Видел, тятя, — с гордостью кивнул Буян, с восторгом глядя на отца, на его сильные, умелые руки. — Я все запомнил.

— Молодец. Ну, а мы далеко ли от Светлогорска-то отъехали? — спросил он, переводя дух и оглядывая окрестности.

Святослав прикрыл глаза, мысленно прикидывая пройденный путь, его взгляд скользнул по дороге, убегающей в сторону потемневшего леса.

— Еще дня три, а то и все четыре, пути, если, конечно, колеса на каждой кочке терять не будем да дожди нас не застигнут. — Он ободряюще хлопнул сына по плечу своей живой мозолистой ладонью. — Но ничего, дотянем. А там, в столице, тебе, парень, дорога прямая открыта. Вся жизнь впереди.

Пока отец, кряхтя, осматривал ось и ступицу на предмет повреждений, Буян подошел к матери, которая, достав из телеги припасы и походный очажок, начала неспешно готовить незатейливый ужин — варить похлебку с вяленым мясом и кореньями.

— Как ты говорила, есть школы для всех? Совсем для всех? Даже для таких, как я, простых? — с надеждой спросил он, невольно глядя на свои пока еще детские, но уже крепкие и ловкие руки.

Марина ласково взглянула на него, и в ее глазах заплескалась нежность и какая-то грустная радость.

— Правда, сынок, не обманываю. Говорят, князь наш, Витовт, — великий делатель и прозорливец. При нем и Академию Механиков новую открыли, дивной красоты, и школы понастроили по всему княжеству. Там тебя, голубчик, научат не только грамоте да счету, но и разбираться в самых хитрых машинах, чертежи читать, как открытую книгу. Ты ведь у нас с золотыми руками, все тебе удается, все спорится.

— Как у тяти? — с затаенным дыханием и горящими глазами переспросил Буян.

— Как у тяти, — тепло улыбнулась она, помешивая похлебку. — Только, гляди, своим, особым путем пойдешь. Он — кузнец, душу металлу в огне и на наковальне покоряет. А ты, авось, инженером станешь или архитектором. Будешь такие диковинные механизмы создавать, что людям жизнь станет легче и светлей. Мосты через бурные реки строить, или машины, что сами пашут да жнут, или… — она на мгновение замолчала, подбирая нужные слова, — или новые, умные протезы, которые не будут ломаться, не будут болеть и гноиться. Чтобы никто — слышишь? — никто не мучился от того, что ему пришлось плоть на сталь менять.

Буян задумался, его взгляд упал на стальную, покрытую вязью руку отца, которая, он знал, порой в непогоду или от усталости причиняла Святославу тупую, ноющую боль.

— Я бы очень хотел, чтобы никто не болел, — тихо, почти шепотом, сказал он. — Я бы очень хотел помогать.

— Я знаю, родной, я вижу. — Мать нежно обняла его за плечи, прижав к себе. — Потому мы в этот неблизкий путь и отправились. Ради твоего будущего. Чтобы ты не в нашей глухой, богом забытой деревне век за плугом тянул или у горна стоял, а чтобы дело твое, умное и доброе, на весь белый свет славилось и людям на пользу шло.

В этот самый момент сзади, со стороны, откуда они только что приехали, словно из-под земли, послышался скрип несмазанных осей, глухой топот множества ног и приглушенный, усталый гул голосов. На дорогу, огибая холм, медленно выехал караван. Но это был не обычный торговый обоз, не купеческий поезд с тюками товаров. Нет. Неказистые, видавшие виды повозки, кое-как запряженные тощими, усталыми лошаденками, были до самого верха нагружены бедным, наскоро собранным домашним скарбом: старыми сундуками, прялками, глиняными горшками, даже клетками с немудреным птичьим добром. И люди, что брели рядом с ними, опустив головы, выглядели отнюдь не торговцами или паломниками. Это были беженцы. И почти у каждого, будь то мужчина, женщина или даже ребенок, были видны механические импланты, заменявшие утраченные части тела. У одного молодого парня начищенная до блеска металлическая рука неестественно болталась при ходьбе, у сгорбленного старика был сложный, но явно доработанный кустарно протез ноги с потрескавшимися шарнирами, у женщины, прижимавшей к груди спящего ребенка, вместо уха было вживлено сложное кибернетическое устройство, похожее на раковину. Они шли, не глядя по сторонам, и на их запыленных, осунувшихся лицах читалась не простая усталость, а глубокая выжженная отрешенность и горечь.

Святослав, увидев их, медленно поднялся с земли, и его широкое, открытое лицо омрачилось, на лбу залегла глубокая складка. Он сделал несколько шагов вперед и властным жестом остановил предводителя каравана — сурового, крепко сбитого мужчину лет сорока, чье лицо наполовину скрывал массивный, местами потертый протез, заменявший ему скулу, челюсть и, видимо, часть черепа.