Клим Руднев – Ученик Яги (страница 1)
Клим Руднев
Ученик Яги
Пролог. Пепел и кости
Дым от горящей усадьбы поднимался к небу, едким облаком, цепляясь за пожухлую осеннюю листву и смешиваясь с холодным белесым туманом, поднимающимся с ближайших болот. Он был густым и удушающим, пахло гарью, деревом и чем-то сладковато-приторным, от чего першило в горле и слезились глаза — запахом горелой плоти. Небо, обычно ясное над этими землями, было затянуто грязно-багровой дымной пеленой, сквозь которую тускло пробивалось осеннее солнце, окрашивая мир в зловещие, апокалиптические тона.
Мальчик, не старше десяти лет, сидел на корточках на краю поляны, вцепившись пальцами в холодную, влажную землю. Его одежда была порвана и испачкана сажей, лицо покрыто полосами грязи и слез, которые он уже перестал вытирать. Он больше не плакал. Слезы, казалось, высохли, выгорели вместе с домом, в котором он родился, вместе с телами родителей, чьи обгоревшие, почерневшие силуэты он навсегда запечатлел в памяти, мельком увидев их сквозь поваленную, дымящуюся дверь. Его мир, такой прочный и надежный всего несколько часов назад, мир, состоявший из тепла большого камина, материнских тихих колыбельных по вечерам и суровых, но справедливых отцовских уроков владения мечом на заре, обратился в пепел и прах. В буквальном смысле. Он смотрел на груду дымящихся головешек, которая еще недавно была его домом, и не мог осознать масштаб потери. Все, что он любил, все, что знал, было уничтожено. Остался только он. Один. И всепоглощающая, леденящая душу пустота, которую постепенно начинала заполнять странная, холодная ярость. Ярость, для которой у него не было ни сил, ни слов, ни понимания, куда ее направить.
Напали на рассвете. Когда первый слабый свет только начал пробиваться сквозь щели ставней, а в доме царила тихая, предрассветная дрема. Не солдаты соседнего барона, не шайка голодных разбойников. Нечто иное, не поддающееся описанию. Люди-тени в черных, скрипучих, словно хитиновые, доспехах, которые не отражали свет, а, казалось, поглощали его. Их лица были скрыты за странными, лишенными выражения масками, а руки… руки заканчивались не пальцами, а изогнутыми лезвиями, щупальцами из живой, переливающейся стали и какими-то странными, шипящими инструментами. Они двигались бесшумно, не переговариваясь, их появление было похоже на нашествие призраков, порождение кошмара. Они убивали беззвучно, эффективно. Сначала пали стражники у ворот — их крики были короткими и быстро оборвавшимися. Потом загорелись хлева. Поднялась паника, мычание скота, крики служанок.
Отец, могучий барон Морван, выскочил из спальни с родовым двуручным мечом в руках. На лице отпечаток не страха, а гнева.
— К матери! — крикнул он сыну, прежде чем броситься навстречу незваным гостям. Мальчик, повинуясь инстинкту, побежал в покои матери, но по пути споткнулся о тело старого управителя Горма, лежавшего в луже крови. Его глаза были широко открыты и полны ужаса.
Он застал мать в ее комнате. Она, бледная, но собранная, пыталась открыть потайной лаз за гобеленом. Увидев сына, она обняла его, прижала к себе.
— Тихо, Морван, тихо, все будет хорошо, — шептала она, но ее голос дрожал. В этот момент дверь в комнату с грохотом распахнулась. На пороге стояла одна из тех теней. Его отец сражался в сенях, отчаянно, с яростью обреченного, его стальной, закаленный клинок ломался о тела нападавших, как тонкое стекло, издавая пронзительный, неестественный звук. Тварь в дверях сделала шаг вперед. Мать, не раздумывая, резко оттолкнула сына в угол, за тяжелый сундук, а сама бросилась навстречу убийце, пытаясь отвлечь его. Мальчик не видел, что произошло дальше. Он только слышал ее крик, короткий и страшный, и влажный, чавкающий звук. Потом тень ушла, оставив после себя лишь тишину и запах крови.
Он не знал, сколько просидел, затаившись. Мир сжался до размеров темного угла за сундуком. Звуки боя затихли, сменившись треском пожара. Жар становился все нестерпимее. Он выполз из укрытия. Комната была пуста, если не считать неподвижного тела матери, лежавшего на полу в неестественной позе. Он не посмел подойти ближе. Через распахнутые двери он видел, как огонь пожирал горницу. Он побежал, спотыкаясь, через черный ход, мимо тел слуг, и вырвался наружу, на свежий воздух, который, однако, был густым и едким от дыма.
Он просидел рядом с догорающим домом до самого вечера, не в силах сдвинуться с места, впиваясь пальцами в землю, словно пытаясь ухватиться за что-то реальное, за саму почву, которая, казалось, осталось единственной приметой прежней жизни. Мир стал серым, беззвучным и невероятно холодным, несмотря на жар пожара. Он чувствовал только ту самую холодную безмолвную ярость. Она росла внутри него, как кристалл льда, заполняя пустоту, вытесняя страх и боль. Ярость на тех, кто это сделал. Ярость на свою беспомощность. Ярость на весь мир, позволивший этому случиться.
Сумерки сгущались, окрашивая пепелище в синеватые тона. Дым стал редеть. И вот, из лесной чащи на противоположной стороне поляны, словно вырастая из самого мрака, вышла фигура. Это была старуха. Высокая, худая до истощения, ее фигура напоминала скрюченный ураганом ствол старого дерева. Она была облачена в длинный, до пят, плащ из грубо сшитых шкур незнакомых зверей, украшенный пучками мха, сухими кореньями и птичьими перьями. Ее лицо было испещрено глубокими, как ущелья, морщинами, а длинные, спутанные волосы цвета воронова крыла были перехвачены медной проволокой. Но больше всего поражали ее глаза: они горели острым, живым, почти молодым огнем, который странно контрастировал с ее дряхлым телом. Она пахла болотной водой, дымом костра из сырых веток и чем-то резким, металлическим, словно сама только что вышла из кузницы.
Она подошла к мальчику, ее движения были плавными и бесшумными, несмотря на возраст. Она остановилась в паре шагов от него, и ее пронзительный взгляд изучил его, скользя по обгоревшей одежде, грязному лицу, застывшему в маске шока.
— Сидишь. — Ее голос был похож на скрип старого дерева на ветру, низкий и дребезжащий. — Ждешь, пока сам окочуришься от холода и горя? Или, может, пока они вернутся, чтобы закончить начатое? Забрали и тебя, как забрали твоих родителей?
Мальчик медленно поднял на нее взгляд. В его глазах не было ни капли страха. Только все та же пустота, и на ее дне — холодное, безрассудное пламя ярости.
— Кто? — просипел он, и его собственный голос показался ему хриплым и чужим. — Кто они?
— Те, для кого плоть — лишь сырье, глина для лепки, — ответила старуха, не отводя от него взгляда. — Те, кто служит культу Яг, поклоняется Болотному Императору в его металлической обители. Они приходят за живым материалом. Для своих опытов, для своих чудовищных механизмов. Они забрали твоих родителей. Забрали бы и тебя, будь ты постарше и покрепче. Твое юное тело еще не представляет для них ценности. Ты — брак. Отходы.
Она сделала шаг ближе, и теперь он разглядел, что ее длинные костлявые руки были не совсем обычными: от кончиков пальцев и до второй фаланги они были покрыты тончайшими, как змеиная кожа, чешуйками бледного, матового металла, сращенного с кожей так, что было невозможно понять, где заканчивается плоть и начинается сталь.
— Ярость — плохое топливо, дитя, — продолжала она, и в ее голосе прозвучала не то насмешка, не то жалость. — Сгораешь быстро, ярко, и ничего после себя не оставляешь, кроме горстки пепла. Хочешь мстить? По-настоящему? Не просто умереть с мыслью о мести, а прожить ради нее, пройти через все испытания и выйти из него победителем? Для этого нужна сила. Не та, что в мышцах, не мимолетная вспышка гнева. Другая. Постоянная, неубиваемая. Та, что будет с тобой всегда, в жару и в холод, в болезни и в здравии.
Она протянула к нему свою странную, полуметаллическую руку. Ее пальцы были длинными и цепкими.
— Я могу дать тебе эту силу. Я знаю путь. Но плата за нее будет… окончательной. Безвозвратной. От своего прошлого, от своего имени, от своей слабости, от самой своей человечности придется отказаться. Решай сейчас. Иди за мной, и я сделаю из тебя оружие, перед которым будут трепетать твои враги. Или останься здесь, и ночной ветер скоро развеет твой прах вместе с пеплом твоих родителей. Выбор за тобой.
Мальчик посмотрел на догорающие угли своего дома. Он видел, как последнее бревно с шипением рухнуло внутрь, поднимая сноп искр. Он взглянул на свои тонкие беспомощные детские руки, которые не смогли ни защитить, ни отомстить. Он не хотел умирать. Он хотел жить. Но не той жизнью, что была раньше. Ее больше не существовало. Он хотел жить, чтобы уничтожить тех, кто это сделал. Всех. До единого. Чтобы никто и никогда больше не испытал той боли и ужаса, что испытал он.
Он медленно, с невероятным усилием, поднялся на ноги. Ноги дрожали, подкашивались. Он сделал шаг, потом другой. И положил свою маленькую грязную холодную ладонь в ожидающую ее холодную металлическую длань. Холодок от прикосновения прошел по его руке до самого плеча, словно тонкая игла впилась в сердце.
— Меня зовут Морван, — сказал он, прощаясь с тем мальчиком, которым был до.
— Теперь это не имеет никакого значения, — ответила старуха, и ее пальцы сомкнулись вокруг его руки с неожиданной силой. — С этого дня для всех, для врагов и для друзей, для мира и для тебя самого, ты будешь Мрааком. Ибо из мрака ты пришел и мрак же будешь нести своим врагам. Тень, что не знает пощады. Орудие, что не ведает усталости. Иди.