Клим Руднев – Меченый сыскарь Империи. Книга 1. Орден Оракулов (страница 9)

Я вздохнул и активировал способность на полную мощность, вглядываясь в эманации до рези в глазах. Феофан был чист. Точнее, он был встревожен. Глубоко внутри него сидел липкий, холодный страх — не перед жандармами, а перед самим кварталом. Он не знал, почему его переводят. Это была случайность, бюрократическая ошибка или чья-то большая игра, в которой старик был лишь пешкой?

— Прости, Феофан. Профессия такая. — Я расслабил плечи, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы.

— Профессия… — хмыкнул он, качая головой. — Ты теперь Меченый, сынок. Про прежнюю жизнь забудь. Здесь мы все — навоз для империи. Удобрение для колес прогресса, так сказать.

В этот момент фургон резко затормозил, и я едва не врезался головой в стену. Снаружи донеслись резкие выкрики, звяканье сбруи и тяжелый, ритмичный топот множества ног. Я прильнул к щели в стене, вглядываясь в проплывающий за решеткой мир.

Мы стояли на перекрестке. Петербург — или то, во что превратился этот город в данном мире, — поражал воображение. Над Невой, закованной в гранит, высились колоссы из стали и стекла. Огромные дирижабли с гербами министерств медленно плыли над золочеными шпилями, отбрасывая на улицы густые, шевелящиеся тени. Паромобили всех мастей — от изящных фаэтонов до тяжелых грузовых платформ — заполняли пространство, окутывая все вокруг белесым паром, который клубился у мостовых, словно живой туман.

Но самое главное было впереди.

Улицу перекрыл кортеж. Впереди скакали казаки в черных черкесках, с винтовками за плечами и суровыми лицами, не выражающими ни единой эмоции. За ними катились три идентичных бронеавтомобиля, сверкающих лаком и хромом, их пулеметные башни медленно вращались, сканируя толпу.

В центральном экипаже, за толстым бронестеклом, я увидел двоих.

Николай II выглядел почти так же, как на фотографиях из моего мира: та же аккуратная бородка, тот же мягкий, чуть растерянный взгляд, словно он постоянно ожидал подвоха от собственных министров. Но он казался лишь бледной тенью человека, сидевшего рядом с ним.

Карл Майерс. Глава Ордена Оракулов.

Он был одет во фрак такого глубокого синего цвета, что тот казался почти черным, впитывающим свет. Его лицо, высеченное из холодного мрамора, не выражало ничего — ни эмоций, ни усталости. Но глаза… даже через стекло и разделяющее нас расстояние я почувствовал их силу. Золотистые зрачки, как у хищной птицы, смотрели сквозь толпу и металл нашего фургона, словно он видел не людей, а потоки вероятностей, сплетающиеся в узоры судеб.

Рядом со мной застонал Феофан. Он вжался в угол, прикрывая глаза ладонью, и его пальцы дрожали.

— Не смотри, парень. Оракулы — они как бездна. Если долго вглядываться, она начнет жрать тебя изнутри. Высосет всю волю, оставит пустую оболочку.

Кортеж промчался, оставив после себя лишь запах дорогого табака и дорожной пыли. Солдаты нацгвардии открыли проезд, и наш фургон дернулся вперед, направляясь в сторону Финского залива, в самое сердце тьмы.

Остров возник из тумана неожиданно, словно материализовался из воздуха. В моем мире его здесь не было — голая вода залива, усеянная мелкими необитаемыми скалами. Здесь же между берегом и Кронштадтом вырос искусственный аппендицит, скованный бетоном и сваями, уходящими в илистое дно.

— Остров Согласия, — с горькой иронией произнес Феофан. — В народе зовут «Пятаком». Раньше тут склады были, а потом Майерс велел город-тюрьму построить. Для тех, кого казнить жалко, а на воле держать опасно. Для тех, чья вина не доказана, но подозрения слишком весомы.

К острову вел колоссальный мост, напоминающий стальные кружева, сплетенные воедино. По нему, тяжело отдуваясь паром, курсировал поезд — всего один вагон, обшитый листами брони, с бойницами для стрельбы.

Нас вывели из фургона под холодный ветер с залива, который пробирал до костей, несмотря на плотную одежду. У въезда на мост стоял кордон жандармов, но командовали здесь не они. Посреди дороги, опершись на трость с набалдашником в виде глаза, стоял Оракул. Лет тридцати, с надменной улыбкой, которая не сходила с его губ.

Он долго сверял наши бумаги, периодически подходя к каждому и пристально глядя в лицо. Когда он остановился напротив меня, синяя «Печать вины» на моем лбу запульсировала тупой болью, словно живое существо, реагирующее на присутствие высшей силы. Система в голове выдала предупреждение: «Внешнее сканирование. Рекомендуется подавление эмоционального фона».

— Кирилл Лозовой… — протянул Оракул, смакуя мое имя, словно дорогое вино. — Талантливый инженер. Убийца детей. Как горько, что такой блестящий ум оказался во власти тьмы.

Я молчал, глядя ему прямо в переносицу, стараясь не моргать. Он ждал раскаяния, слез или мольбы. Вместо этого он увидел в моих глазах холодную пустоту опытного мента, который и не таких «пророков» в допросных колол, ломал и переигрывал.

— Посмотрим, как заговорит твоя гордыня на Пятаке. — Оракул скривился и махнул рукой конвою. — Грузите их.

Но мое внимание уже было приковано к то, что стояло у входа в вагон.

Механизм высотой в два человеческих роста. Громоздкий стальной корпус, напоминающий рыцарский доспех средневекового рыцаря, держался на мощных гидравлических опорах, которые с шипением регулировали высоту. Вместо головы — вращающийся барабан с оптическими линзами, которые поблескивали в тусклом свете, а вместо рук — спаренные пулеметы Гатлинга, готовые в любой момент извергнуть смерть. Из ранца на спине с шипением вырывались струйки пара, создавая вокруг машины ореол белого тумана.

— Паровой страж, — прошептал Феофан, крестясь. — Не ест, не спит, взяток не берет. Проверяет метку по ауре. Если дернешься в сторону без разрешения — превратит в фарш за три секунды. Пули у него калибра тридцать семь миллиметров, разрывные.

Оракул, заметив наш страх, ехидно добавил:

— Бежать бесполезно. В заливе — минные поля и катера с прожекторами. Вода ледяная, сердце станет через пять минут. Держись старика, Лозовой. Он знает, как не подохнуть в первый день.

Когда поезд тронулся по мосту, я приник к решетке вагона, глядя на проплывающие внизу серые воды залива. И тут произошло странное.

Мои глаза видели конструктивные особенности моста. Мозг сам собой начал вычислять нагрузку на опоры, определять напряжение в металлических фермах. «Заклепки не те, — мелькнула мысль. — Тут сказано, что сталь марки 4-бис, она на морском ветру коррозирует быстрее. Коррозия пойдет по сварным швам через три года эксплуатации. А вот здесь механизм разводки… шестерни нужно смазывать каждые сто часов, иначе заклинит. И если заклинит в неподходящий момент, мост сложится, как карточный домик».

Я затряс головой, прогоняя наваждение. Это были не мои знания. Это просыпался Кирилл, который строил железную дорогу, пока его не подставили.

Я взглянул на свои руки. Пальцы помнили тяжесть разводного ключа и тепло чертежной бумаги. В моей голове сейчас жили двое: старый циничный мент из Москвы и гениальный инженер из параллельного Питера.

И это сочетание начало мне нравиться. Два человека в одном теле — это не слабость, а сила.

«Они подставили тебя, парень, — подумал я, обращаясь к тени прежнего владельца тела. — Ты залез куда-то не туда. Ты увидел то, что не предназначалось для глаз простого инженера. И я обещаю — мы выясним, кто за этим стоит».

Квартал Меченых встретил нас гулом и запахом гари. Это не была тюрьма в привычном понимании. За высокими стенами, увитыми колючей проволокой, раскинулся настоящий город, просто очень грязный и тесный. Здесь были свои улицы, мощенные булыжником, лавки с вывесками и даже рюмочные, из которых доносились пьяные песни. Единственное отличие — у каждого встречного на лбу горело синее клеймо, словно проклятие, выжженное на коже.

Кандалы с нас сняли прямо у ворот, и лязг металла, упавшего на землю, прозвучал как музыка.

— Свободны, — хохотнул усатый жандарм, сплевывая табак. — В пределах острова, разумеется. К одиннадцати — в комендатуру. Не придете — Стражи придут за вами сами. Не дай бог вам опоздать.

Мы с Феофаном побрели по главной улице, разглядывая окрестности. Народ здесь был тертый: хмурые работяги в замасленных робах, бывшие чиновники с испитыми лицами, какие-то подозрительные личности, явно промышлявшие контрабандой. На нас косились, но не приставали — старый закон: новичков не жаловали, пока они не докажут, чего стоят.

— Куда сначала? — спросил я, чувствуя, как грязь чавкает под ногами.

— Душу надо успокоить, — вдруг тихо сказал Феофан. — Видишь?

Он указал на небольшую деревянную церковь, ютившуюся между двумя кирпичными бараками. Несмотря на общую запущенность квартала, она выглядела чистой и ухоженной. На куполе тускло блестел медный крест, а краска на стенах была свежей, без сколов.

— Церковь на острове смертников? — скептически хмыкнул я. — Ты серьезно? Думаешь, бог услышит нас здесь?

— Ты не понимаешь, Кирилл. Оракулы — они ведь тоже вроде как от Бога вещают. Только их Бог — холодный и расчетливый, как паровая машина. А здесь… здесь люди ищут другого. Тепла. Прощения. Зайдем.

Внутри было пусто и тихо. Пахло ладаном и дешевым воском, смешанным с запахом старого дерева. У алтаря я увидел мужчину. Он чистил подсвечники, тщательно натирая их до блеска. На вид ему было около пятидесяти — широкоплечий, со статной, военной выправкой, которую не могли скрыть ни поношенная ряса, ни седая борода.