Клим Руднев – Меченый сыскарь Империи. Книга 1. Орден Оракулов (страница 10)

Когда он обернулся, я невольно замер. На его лбу тоже сияла Печать, но она казалась менее яркой, словно выцветшей от времени.

— Можно, отче? — Феофан низко поклонился, коснувшись рукой пола.

— Дом Господень открыт всегда и для всех, — голос священника был глубоким и спокойным, как гул большого колокола.

Священник посмотрел на меня. Взгляд был прямой, оценивающий, словно он видел меня насквозь. Я не удержался и активировал «Следы истины».

Картинка перед глазами мигнула, накладываясь на реальность. Вокруг пастыря заструилось пламя — не лжи, а застарелой боли и… железа. Я увидел призрачные погоны генерала, услышал крики кавалерийской атаки и запах пороха. Увидел поле боя, залитое кровью, и фигуру этого человека, стоящего под пулями.

— Генерал-майор артиллерии? — непроизвольно вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать.

Священник замер. Его рука на мгновение сжала подсвечник так, что металл жалобно скрипнул, оставляя на нем вмятины.

— У тебя острый глаз, юноша. И странный способ смотреть на людей. Ты видишь то, что скрыто. Меня зовут отец Александр.

— Профессиональное искажение. — Я постарался придать голосу максимум спокойствия, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Как генерал оказался… в таком положении? Оракулы не прощают поражений?

Священник вздохнул и указал нам на скамью, сам сев напротив.

— Оракулы не прощают тех, кто ставит совесть выше приказа, сын мой. Я отказался расстреливать толпу мирных людей. Рабочих, которые требовали хлеба для своих детей. Оракул узрел в моих мыслях «преступный умысел против стабильности империи». Метка, суд, остров. Теперь я командую другим воинством. Паствой заблудших овец.

— И как вы к ним относитесь? — Я кивнул на его метку. — К тем, кто занял место правосудия? К Оракулам?

— Каждый дар — от Господа, — голос Александра звучал ровно, но в нем чувствовалась сталь. — Оракулы видят правду, это неоспоримо. Но правда — это не всегда истина. Они видят то, что есть в сердце сейчас, но не видят того, что человек может сделать по своей воле. Они превратили правосудие в математику, забыв о милосердии. И они люди, а люди ошибаются, а иногда и действуют по своим причинам… Все не без греха.

Он подошел ближе и заглянул мне в глаза, его взгляд был тяжелым, как прицел орудия.

— Ты не похож на простого заключенного, я таких повидал немало. Ты, другой, словно не от мира сего… Такой взгляд бывает у сумасшедших… или гениев.

— Это две крайности одной и той же сущности, — непроизвольно вырвалось у меня: очень уж хорошо фраза ложилась в диалог, не устоял я перед искушением блеснуть эрудицией.

— И обе эти крайности очень опасны… — священник не отводил от меня взгляда, словно пытаясь проникнуть в самую душу.

Я почувствовал, как по спине бегут мурашки, холодные и неприятные.

— Для кого опасны? — Я нервно дернул подбородком, чувствуя, как напряжение сковывает челюсть.

— Это уже тебе решать… — Отец Александр отвернулся, давая понять, что беседа окончена. Он взял тряпку и продолжил натирать подсвечник, словно нас с Феофаном уже не существовало.

Мы ушли, оставив священника в тишине церкви. Я чувствовал, что этот генерал в рясе еще сыграет свою роль в этой истории. Такие люди не исчезают просто так.

Комендатура квартала располагалась в приземистом деревянном здании таможни, массивном сером строении с колоннами. Перед входом собралась внушительная толпа Меченых. Они что-то кричали, размахивали пустыми мисками и требовали увеличения пайка. В центре площади стоял старый паровой грузовик, на крыше которого возвышался человек.

Он был невысокого роста, рыжеватый, в изрядно потертом коричневом сюртуке с заплатанными локтями. Его руки в карманах брюк нервно подрагивали, но голос, когда он заговорил, перекрыл шум толпы, словно удар гонга.

— Товарищи! Позвольте, ну что же мы, право, как на базаре!

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот характерный прищур, эта энергичная жестикуляция, этот картавый выговор…

— Батенька, ваши требования по поводу рациона — это, несомненно, вопрос архиважный! Но поймите же, административный ресурс ограничен! Я передам ваши петиции начальству в Петербург, клянусь своими ботинками! А теперь — за работу, за работу, голубчики! Труд облагораживает и освобождает!

Толпа, поворчав, начала расходиться. Магия его голоса действовала на этих отщепенцев необъяснимым образом. Они ворчали, но слушались.

Человек спрыгнул с крыши автомобиля, вытирая пот со лба клетчатым платком. Увидев нас, он быстро направился навстречу, его шаги были энергичными и деловитыми.

— Новоприбывшие? Так-так, посмотрим.

Он достал из кармана список и сверился с ним, чуть щуря правый глаз. Его взгляд был острым, цепким, как у бухгалтера, проверяющего баланс.

— Лозовой и Малой? Прекрасно, прекрасно. Я — Владимир Ильич Ульянов, комендант этого… э-э… сомнительного заведения. Назначен Оракулами для обеспечения порядка и трудовой дисциплины.

Я смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. В моем мире этот человек перевернул историю, возглавил революцию и изменил судьбу миллионов. Здесь он был… завхозом на каторге? Смотрителем тюрьмы?

— Что вы так смотрите, голубчик? — Ульянов чуть картавил, в точности как в исторических хрониках. — У меня на лице что-то написано? Ах, ну да, Метка. Мы тут все одной крови. Все под Богом ходим.

Он быстро зашагал к дверям комендатуры, жестом приглашая нас следовать за ним. В кабинете царил хаос из бумаг, чернильниц и каких-то схем, разложенных на столе в идеальном, с точки зрения Ульянова, порядке.

— Значит так, батенька Лозовой, — Ульянов уселся в кресло и начал лихорадочно писать на листке, его перо скрипело по бумаге. — Знаю вашу историю. Душегубство, насилие… Впрочем, здесь каждый второй — «жертва обстоятельств». Оракулы не ошибаются, так ведь?

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах промелькнула искра — острая, умная, безжалостная. Это был взгляд человека, который видит дальше других, который просчитывает ходы на десять шагов вперед.

— Мы тут решили, что ваше инженерное образование не должно пропадать зря. Поселим вас в четвертом секторе, дом шесть. У западной стены. Завтра придете за распределением на объект. Нам как раз нужен специалист по котлам высокого давления на опреснителе. Товарищ ваш будет у вас в помощниках, чего внимание распылять?

Феофан меланхолично рассматривал ворох бумаг на столе. Ему-то было хорошо. Он выбрался из тесного каземата и теперь мог свободно ходить по улицам, пусть и за стеной, пусть и под прицелом пулеметов паровых охранников…

Владимир Ильич то и дело макал перо в огромную чернильницу из темного стекла. Я поймал себя на том, что жду, когда он откусит от чернильницы кусок, как на известной карикатуре, но нет, он просто возился с бумагами. А чернильница была вовсе не из хлеба, а из самого настоящего стекла.

— Свободны, товарищи. И помните — порядок на острове держится на моем терпении и на пулеметах стражей. Советую не испытывать ни то, ни другое. Дверь за собой прикройте.

Дом в четвертом секторе оказался покосившимся двухэтажным строением, которое пахло сыростью и старой побелкой. Нам выделили комнату на втором этаже, окна которой выходили на западную стену.

На первом этаже, судя по разобранным кроватям и застарелому запаху пота и сажи тоже жили заключенные, но сейчас, видимо, они все были заняты на работах в дневную смену.

— Ну, вот и дома, — Феофан бросил свой тощий узел на кровать, подняв облако пыли. — Живые, и то хлеб. Спасибо, что не убили по дороге.

Я подошел к окну. С моста донеслось тяжелое «ух-ух» — прибывал очередной состав с новыми заключенными. В сумерках квартал казался особенно зловещим. Огни редких фонарей выхватывали силуэты людей, бредущих по щиколотку в грязи, и длинные тени паровых стражей, патрулирующих улицы.

Мир пара и магии. Империя, которая заковала правду в цепи и поставила на службу государству. И я, бывший мент, оказался в самом сердце этой тьмы.

— Ты зря так на Ульянова смотрел, — подал голос старик, развязывая свой узел. — Он парень непростой. Говорят, в Петербурге он какую-то подпольную газету издавал, пока Оракулы его прямо у печатного станка невзяли. Он на острове — как громоотвод. Жандармы его боятся, зэки уважают.

— Я знаю, кто он такой, Феофан, — тихо ответил я, глядя в окно. — По крайней мере, кем он мог бы быть.

Я собирался прилечь, когда почувствовал странное покалывание в затылке. Способность «Следы истины» дернулась, выдавая сигнал тревоги.

Дверей в комнате не было — как, собственно, и в других помещениях. Только пустые проемы.

Я резко обернулся, одновременно нащупывая на столе тяжелую чернильницу — единственное доступное оружие. Мои пальцы сомкнулись на холодном стекле.

В дверях показался человек. В сумерках я не сразу разглядел его лицо, но фигура показалась знакомой.

— Кирилл? Это вы? — Я разжал пальцы, опуская чернильницу на стол. — Вы чего это удумали? — Илья Кобылов протер круглые очки, запотевшие от сырости. — Вас ж только перевели сюда. За нападение на следователя сразу бы в расход пустили. Не успели оглянуться, а уже за чернильницу хватаетесь.

— Чего вам? — Я устало опустился на скрипучую кровать, пружины которой жалобно застонали под моим весом. — Нам завтра на смену, надо выспаться…