Клим Руднев – Меченый сыскарь Империи. Книга 1. Орден Оракулов (страница 8)

— Вы знаете, зачем я здесь?

— Догадываюсь. Из-за Косого.

— Из-за Косого, — подтвердил он. — Но не только. Меня интересует ваше основное дело. Чертежи. Оракулы уже поставили на вас метку, но я не привык верить им. Я предпочитаю факты.

Я посмотрел на него внимательнее. В его глазах горел тот же огонь, который зажигал мои собственные, когда я был молодым следователем. Жажда правосудия. Нежелание мириться с несправедливостью.

— Вы не любите Оракулов, — сказал я, и это был не вопрос.

Он дернулся, как от пощечины:

— С чего вы взяли?

— Ваш взгляд. Когда вы говорили о метках, вы поморщились. Вы считаете, что они ошибаются.

Он долго смотрел на меня, а потом криво усмехнулся:

— Вы наблюдательны. Для простого инженера.

— Я не простой инженер, — сказал я, наклоняясь вперед. — И я не вор. Меня подставили. И я знаю, кто это сделал.

— Кто же? Назовете конкретное имя?

— Те, кто хочет взорвать поезд с императором.

Илья замер. Его лицо стало белым.

— Откуда вам это известно?

Я вытащил из-за пазухи обрывок чертежа, который дала мне Елизавета, и положил его на стол.

— Вот. Это подбросили мне в вещи. Там написано «Стрелка 1917. Полустанок. Взрывчатка». Я работал над проектом этой ветки. Знаю, где эта стрелка. Это идеальное место для диверсии.

Илья взял чертеж, долго рассматривал его, а потом поднял на меня глаза. В них уже не было скепсиса. Было что-то другое. Уважение?

— Вы хотите сказать, что вас посадили, чтобы вы не помешали теракту?

— Именно.

— И вы готовы сотрудничать со следствием?

— Я готов сделать все, чтобы найти настоящих преступников, — твердо сказал я. — Но для этого мне нужно выйти отсюда. Хотя бы временно.

Илья задумался. Он барабанил пальцами по столу, и я видел, как в его голове идет борьба. С одной стороны — долг, инструкции, метка Оракула. С другой — здравый смысл и очевидные улики.

— У меня есть условие, — наконец сказал он. — Вы помогаете мне раскрыть убийство Косого. Если вы действительно невиновны, вы поможете мне найти настоящего убийцу. А я, в свою очередь, обещаю заняться вашим делом. Добьюсь пересмотра метки.

— Договорились, — ответил я, протягивая руку.

Он пожал ее. Рукопожатие вышло крепким, уверенным.

Мы вышли из комнаты для допросов и направились в общую камеру, где жил Косой. Там уже толпились заключенные, которых выстроили вдоль стен для опознания. Илья начал допрос.

Я стоял чуть поодаль, наблюдая. И вдруг я снова почувствовал то странное изменение. Когда один из подручных Косого, здоровенный детина с татуировками на руках, начал отвечать на вопросы Ильи, я увидел, что вокруг его головы, как будто в воздухе, появились едва заметные искажения. Словно старый телевизор, который ловит помехи. Картинка плыла, дрожала. Я понял — он врет. Мой навык показывал мне «следы истины».

— Спросите его, где он был в час ночи, — тихо сказал я Илье.

Илья удивленно обернулся, но послушался.

— Где ты был в час ночи, Ефим?

Детина замялся, и искажения вокруг его головы стали сильнее.

— Спал я, ваше благородие. В камере.

— Врешь, — спокойно сказал я, выходя вперед. — Ты был в коридоре. Ты видел, кто зашел в камеру к Косому.

— А ты че, самый умный?! В Оракулы записался? — взревел он, но в его голосе послышались панические нотки.

— Я тот, кто видит правду, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Ты боишься. Боишься того, кто приказал тебе молчать. Но если ты не скажешь правду сейчас, тебя повесят за убийство, которое совершил не ты.

Искажения вокруг его головы исчезли. Он сдулся, плечи опустились.

— Это был Гвоздь, — прошептал он. — Старший стражник. Он зашел к Косому ночью. А вышел уже один. А утром Косого нашли мертвым.

Илья резко повернулся к охране.

— Немедленно арестовать этого… Гвоздя! Обыскать его вещи!

Через час в камере стражника нашли самодельный нож, которым был убит Косой. Кровь на лезвии еще не успели отмыть.

Убийца был найден. Илья смотрел на меня с неподдельным изумлением.

— Как вы это сделали? — спросил он, когда мы остались одни.

— Чутье, — усмехнулся я. — Старое следовательское чутье.

Он слегка усмехнулся.

— Я сдержу свое слово, — сказал он на прощание. — Завтра я подам прошение о пересмотре вашего дела. И постараюсь, чтобы вас не переводили в Свободный квартал.

— Спасибо, — ответил я.

Он ушел, а я вернулся в камеру, где меня ждал Феофан. Старик сидел на нарах и улыбался в бороду.

— Ну что, парень? Первая победа?

— Первая, — согласился я. — Но не последняя.

Я лег на нары и закрыл глаза. Система снова выдала сообщение:

[СПОСОБНОСТЬ «СЛЕДЫ ИСТИНЫ» ПОВЫШЕНА ДО УРОВНЯ 2.]

[НОВЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ: Теперь вы можете видеть не просто помехи, а настоящий след преступника — остаточную энергию, связывающую его с местом преступления. Время действия — 24 часа после совершения преступления.]

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. В темноте камеры они казались чужими, но внутри меня зрела уверенность. Я не просто выживал. Я начинал охоту.

Завтра меня должны были перевести в квартал Меченых. Но я знал одно: если я доберусь до истины раньше, чем Оракулы доберутся до меня, у меня появится шанс.

Я закрыл глаза и провалился в сон. Впервые за долгое время без кошмаров.

Глава 4. Остров отверженных

Рык парового двигателя отдавался в костях нудной, выматывающей вибрацией. Стальной фургон, в котором нас везли, больше напоминал огромную консервную банку, лишенную оконных стекол — их заменяли узкие прорези с частой решеткой. В нос бил едкий запах пережженного масла и угольной пыли, смешанный с тошнотворным привкусом дешевого табака и чужого страха. Металлический пол под ногами был холодным и скользким, покрытым слоем сажи и неизвестной мне маслянистой жидкости.

Я сидел на узкой скамье, вцепившись пальцами в холодный край сиденья до побелевших костяшек. Каждая кочка, каждый стык рельсов отдавались глухим ударом в позвоночнике. Напротив меня, мерно покачиваясь в такт ухабам, устроился Феофан. Старик выглядел подозрительно спокойным. Слишком спокойным для человека, которого везут в Свободный квартал. Он сидел с закрытыми глазами, сложив руки на коленях, и на его лице застыло выражение отрешенного фатализма, которое я часто видел у смертников, уже смирившихся со своей участью.

В голове шевельнулась холодная, змеиная мысль. Следственная привычка — искать подвох там, где все кажется логичным. Подозревать всех и каждого, даже когда для этого нет видимых причин.

«А не подсадили ли мне деда? — подумал я, прищурившись. — Слишком складно он поет. Слишком много знает. И этот его перевод… С чего бы это жандармам проявлять такое милосердие к старому болтуну, оскорбившему Оракулов? Может, он наводчик? Или информатор? В тюрьмах таких "козлов" всегда подсаживали к новичкам, чтобы те развязывали языки».

Я сосредоточился, вызывая перед глазами призрачную сетку интерфейса. «Следы истины» отозвались неохотно, словно нехотя просыпаясь после долгого сна. Вокруг Феофана заструилось едва заметное марево — мутное, сероватое, но без тех помех, которые обычно сопровождают намеренную ложь. Энергетические нити его ауры были спокойны, без резких выбросов. Страх висел вокруг него плотной, липкой пеленой.

— Чего сверлишь меня взглядом, Кирилл? — Дед приоткрыл один глаз, в котором мелькнула тень усмешки. — Уж не в иуды ли меня записал?

— Мысли читаешь? — буркнул я, не став отрицать очевидного.

— Рожу твою породистую читаю. У тебя сейчас лицо как у моего покойного пристава: тот тоже сначала в морду бил, а потом спрашивал, не скрываю ли я чего. Тебя, парень, насквозь видно. Слишком честный для мента. Слишком правильный.