Клим Руднев – Меченый сыскарь Империи. Книга 1. Орден Оракулов (страница 7)

Я знал, что у меня есть секунд тридцать, пока охрана добежит. Этого хватит.

Косой уже поднялся, его лицо было перекошено от ярости. Он выхватил у кого-то из своих заточку — самодельный нож из обточенной ложки — и размахнулся, целясь мне в горло.

Я перехватил его руку, держащую нож, и резко вывернул ее вверх и назад. Сустав хрустнул, как сухая ветка. Косой заорал так, что, наверное, было слышно в соседних кварталах. Нож выпал, звякнув о булыжники.

Рука повисла плетью. Теперь у него были переломаны обе. Удар коленом в живот заставил Косого согнуться и упасть на землю.

— Я предупреждал, — прошептал я ему на ухо, пока он корчился на земле. — Ты меня не тронешь. Ни сегодня, ни через три дня.

Косой валялся у моих ног в позе эмбриона. Его шайка прижалась к стенам двора. Я стоял в центре двора, заведя руки за спину — провоцировать охрану я не собирался.

Охрана с дубинками влетела во двор. Меня схватили двое и поволокли к выходу. Я не сопротивлялся. Я сделал то, что хотел. Я показал всем, что не жертва. И, возможно, это спасет мне жизнь в ближайшие три дня.

***

Карцер был хуже общей камеры. Сырой, холодный, без окон. Только узкая щель в двери, откуда сочился тусклый желтый свет. Меня бросили на бетонный пол, и дверь захлопнулась.

Я лежал, глядя в темноту, и пытался успокоить дыхание. Адреналин еще бурлил в крови, но постепенно отпускал. Я слышал, как за стеной перекликаются стражники, как где-то далеко гудит паровой молот.

И вдруг, в этой тишине, я почувствовал странное изменение. Как будто внутри меня что-то щелкнуло, переключилось. Система, которая молчала с момента моего пробуждения в этом теле, вдруг ожила. Перед глазами, прямо в темноте, засветились строки, словно написанные бледным, мерцающим светом:

[ВНИМАНИЕ. АКТИВАЦИЯ СПОСОБНОСТИ: «СЛЕДЫ ИСТИНЫ». УРОВЕНЬ 1.]

[ОПИСАНИЕ: Пользователь получает возможность считывать остаточные эманации лжи и истины, запечатленные в памяти людей. На текущем уровне — визуальные искажения, «помехи», указывающие на попытку сокрытия информации.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: Способность была заблокирована из-за несовместимости нейронных структур носителя. Адаптация завершена. Рекомендуется тренировка.]

Я моргнул — текст исчез. Я попробовал вернуть его мысленно — ничего. Но внутри появилось странное, новое ощущение. Как будто я стал чувствительнее к каким-то колебаниям, которых раньше не замечал.

За те дни, что я провел в этом мире и в этом теле, у меня не было возможности подумать над своим положением. Теперь времени было предостаточно.

Закрыв глаза, я попытался сосредоточиться. Я знал, что в теле Кирилла остались его воспоминания. Я уже пытался их достать, но они были как будто заперты, подернуты дымкой. Теперь, после активации способности, я почувствовал, что могу добраться к ним иначе.

Я глубоко вздохнул, расслабил мышцы и мысленно потянулся вглубь себя. Сначала была только темнота. Потом — смутные образы, тени. Я сосредоточился на них, и вдруг они стали проясняться.

Надо мной раскинулось небо. Серое, пасмурное, но такое яркое после тюремных стен. Я стоял на перроне железнодорожного вокзала. Вокруг сновали люди, носильщики тащили чемоданы, паровозы пыхтели, выпуская клубы белого пара. Запах угольной пыли и машинного масла ударил в нос.

Я смотрел на свои руки — молодые, мозолистые, с въевшейся в кожу графитовой пылью. В руках я держал сверток чертежей, туго свернутых в трубку. Я чувствовал волнение, смешанное со страхом. Сердце колотилось где-то в горле.

— Кирилл Иннокентьевич, — раздался голос сбоку. — Документы готовы?

Я повернулся. Рядом стоял мужчина в длинном черном плаще, с высоким воротником, скрывающим нижнюю часть лица. На голове — цилиндр. Из-под полей цилиндра на меня смотрели странные глаза с вертикальными зрачками, как у кошки. Оракул?

— Я ничего не брал! — вырвалось у меня. Это был Кирилл. Его голос, его страх. — Это не мои чертежи! Мне их подбросили!

Оракул улыбнулся. Улыбка вышла холодной, хищной.

— Метка не лжет, мальчик. Ты видел то, чего не должен был. Ты держал в руках то, что принадлежит империи. За это и поплатишься.

— Я инженер! — крикнул Кирилл. — Я работаю на «Дальневосточную магистраль»! Я строю дорогу! Я не вор!

— Ты — слепой щенок, который сунул нос туда, куда не следует, — спокойно повторил Оракул. — Но империя милостива. Ты отправишься в тюрьму. А если твоя душа чиста, истина всплывет.

Он щелкнул пальцами. Из-за его спины вышли двое в серой форме. Железнодорожная полиция. Они схватили Кирилла за руки.

— Нет! — закричал он. — Я ничего не брал! Меня подставили!

Один из полицейских ударил его прикладом по голове. Вспышка боли. Темнота.

Я вынырнул из воспоминания, хватая ртом воздух. Сердце колотилось, как бешеное. На лбу выступил пот. Я снова был в карцере, в темноте, на холодном полу.

Но теперь я знал кое-что важное. Кирилл не врал. Он не брал эти чертежи. Ему их подбросили. Во сне я прочел его мысли и эмоции.

И Оракул… Оракул знал об этом. Но он все равно поставил клеймо вины. Почему? Кому было выгодно упечь за решетку молодого инженера, который строил дальневосточную магистраль?

Я попытался вспомнить еще, но воспоминания ускользали, как вода сквозь пальцы. Система выдала еще одно сообщение:

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Доступ к воспоминаниям носителя ограничен. Обнаружено вмешательство. Структура памяти повреждена. Рекомендуется использование внешнего источника данных.]

Внешний источник. Надо найти того, кто подбросил чертежи Кириллу.

Я открыл глаза и уставился в потолок карцера. Надо найти настоящего преступника, это единственный путь к свободе.

***

Утро следующего дня неожиданно началось с лязга засова. Дверь карцера открылась, и на пороге стояла Елизавета Андреевна. В руках она держала не миску, а свернутый в трубочку лист бумаги.

— Выходи, — коротко сказала она. — Тебя переводят обратно в камеру. Но сначала — разговор.

— Я думал до перевода буду в карцере?

Елизавета не ответила.

Я вышел, щурясь от тусклого света коридора. Она протянула мне лист.

— Это нашли в твоих вещах, когда тебя арестовывали. Я припрятала. Думала, пригодится.

Я развернул бумагу. Это был обрывок чертежа, вырванный из общей схемы. На нем был изображен сложный железнодорожный узел, стрелки, переезды. Внизу, химическим карандашом, было написано: «Стрелка 1917. Полустанок. Взрывчатка».

— Что это? — спросил я, поднимая глаза на Елизавету.

— Я надеялась, что ты мне скажешь, — ответила она. — Это твой чертеж. Точнее, тот, который тебе подбросили. Я видела такие раньше. Это схема диверсии.

— Диверсии?

— На Дальневосточной магистрали готовится теракт, — тихо сказала она. — Я думаю, кто-то хочет пустить под откос поезд с высокими чинами. Император едет на Дальний Восток через две недели. Если взрыв произойдет, это будет катастрофа. И тебя, Кирилл, хотят сделать крайним.

Я смотрел на чертеж, и в голове начал складываться пазл. Меня подставили. Убрали с дороги, посадили в тюрьму, чтобы я не мешал. А теперь, когда я должен был отправиться к Меченым, меня, скорее всего, просто убили бы, чтобы замести следы.

— Спасибо, — сказал я, пряча чертеж за пазуху. — Вы рискуете, помогая мне.

— Я рискую каждый день, — горько усмехнулась она. — Но если я могу помочь невиновному, я помогу. У меня свои счеты с Оракулами.

Она замолчала, а потом добавила:

— Сегодня ночью в тюрьме было неспокойно. Косого убили.

Я замер.

— Убили? Кто?

— Его нашли в камере с перерезанным горлом. Нож — самоделка, из столовой ложки. Главный подозреваемый — ты.

— Я был в карцере! — воскликнул я. — У меня алиби!

— Алиби есть, — кивнула она. — Но это никого не волнует. Косой был связан с людьми, которые хотят твоей смерти. Его могли убить, чтобы обострить ситуацию. Теперь есть повод держать тебя здесь подольше. А завтра приедет следователь из Сыскного управления. Молодой, но упертый. Его зовут Илья Кобылов.

Я запомнил это имя.

***

Илья Кобылов оказался именно таким, как его описывала Елизавета. Молодым, вряд ли многим старше нее самой, с острым взглядом и нервными, дергаными движениями. Он носил форменный сюртук Сыскного управления, но на нем он сидел мешковато, как будто Илья из него вырос.

Меня привели в комнату для допросов. Маленькую, душную, с одной лампой под потолком. Илья сидел за столом, перебирая бумаги. Когда я вошел, он поднял голову и окинул меня быстрым, оценивающим взглядом.

— Кирилл Иннокентьевич Лозовой? — спросил он официальным тоном.

— Он самый, — ответил я, садясь на стул напротив. Теперь я знал полное имя Кирилла.