Клим Руднев – Меченый сыскарь Империи. Книга 1. Орден Оракулов (страница 6)

Детина сплюнул мне под ноги, развернулся и пошел прочь, бросив на прощание:

— Мы еще встретимся, 734. Я тебя запомнил.

Я выдохнул. Феофан тронул меня за локоть.

— Молодец, — шепнул он. — Хорошо держался. Но теперь берегись. Этот, со шрамом, — Косой. Он здесь главный среди блатных. Он тебя не простит.

— Я не просил прощения, — ответил я.

Мы пошли к выходу. Надзиратель пересчитывал нас, тыча пальцем. Когда я проходил мимо него, он задержал на мне взгляд.

— А ты, 734, везучий, — сказал он. — Сычов велел тебя не трогать. Пока. Но это ненадолго. Готовься к переводу.

Я остановился.

— Переводу? Куда?

— В Свободный квартал, — усмехнулся надзиратель. — Там тебя ждут. Похоже, ты им зачем-то понадобился, мразь.

Он подтолкнул меня в спину, и я шагнул в темноту коридора.

Сердце колотилось, но теперь уже не от страха. От предвкушения. Я не знал, что ждет меня в этом Квартале. Но я знал одно: это шанс. Шанс выбраться из этой дыры. Шанс начать расследование. Шанс найти правду.

Глава 3. Следы истины

Очередное утро в камере «Серой ветки» начиналось с далекого, низкого гула паровых машин, который пронизывал сами камни стен и отдавался в костях. Затем послышался лязг засовов, скрежет ключей в замках и тяжелая поступь сапог по коридору. Но самым характерным, самым тошнотворным звуком был звон алюминиевых мисок, которые несли впереди себя стражники.

Я открыл глаза и уставился в сырой, покрытый плесенью потолок. Феофан уже сидел на нарах, сложив руки на коленях и глядя в одну точку. Он не спал, а как будто дремал с открытыми глазами. Для него каждое утро явно было очередным кругом ада, который нужно просто пережить.

— Слышишь? — спросил он, не поворачивая головы. — Молчунья сегодня раздает, Елизавета Андреевна. Хорошая женщина. Как ее угораздило сюда попасть — один Бог ведает.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, садясь. Спина затекла, плечо ныло после вчерашней драки в прачечной, когда я отбивался от подручных Косого.

— Шаг тяжелый, а звон легкий, — ответил Феофан. — Стражники топают, как медведи, а миски у них бьются друг о друга, будто хотят разбиться. У Молчуньи шаг мягче. Она женщина, хоть и в мундире. И миски она несет так, словно они из стекла.

Я хмыкнул. Феофан был здесь дольше меня, а потому уже многое успел подметить и понять. Он был моим единственным союзником в этом мире, старым, сморщенным волком, который знал каждый уголок этой тюрьмы и каждого ее обитателя.

Дверь с лязгом отворилась. В проеме стояла фигура в сером мундире, и это действительно была не обычная звероподобная туша вроде надзирателя по кличке Гвоздь, а стройная, почти хрупкая женщина. Елизавета Андреевна.

Я видел ее раньше, мельком, но сейчас, в утреннем полумраке, рассмотрел впервые. Ей было лет двадцать пять, не больше. Лицо — бледное, без следов румян, с тонкими чертами, которые уже начали заостряться от постоянного напряжения. Глаза — серые, глубокие, с темными кругами под ними. Она выглядела уставшей не физически, а как-то по-особенному, той усталостью, которая поселяется в душе, когда каждый день видишь чужое горе и насилие.

Самое удивительное было в том, как она держала миски. Она не швыряла их в решетку, как другие стражники, и не плевалась в похлебку. Лишь молча, сосредоточенно поставила одну миску на пол, затем вторую, просунув их под прутьями. Ее движения были четкими, почти механическими, но в них не было жестокости.

Я подошел к решетке, чтобы забрать свою порцию, и невольно задержал взгляд на ее руке. На тыльной стороне ладони, чуть выше запястья, тянулся неровный, белесый шрам. Он был странным. Кожа была стянута, словно ее расплавили, а потом она зажила грубыми рубцами. Я знал такие шрамы. В моем мире их называли контактными ожогами. След от парового ожога. Когда пар под высоким давлением прорывается наружу, он не просто обжигает — он сдирает кожу, оставляя после себя такие вот уродливые отметины.

Она перехватила мой взгляд и быстро одернула рукав мундира. Но не отвернулась. В ее взгляде не было страха или злобы. Было что-то другое. Настороженность? Или сочувствие?

— Кирилл, — тихо сказала она, и ее голос прозвучал неожиданно мягко. — Есть разговор.

Феофан насторожился.

— Слушаю.

Она оглянулась по сторонам, убедилась, что коридор пуст, и заговорила еще тише:

— Через три дня тебя переводят. В Свободный квартал. В тюрьме об этом знают немногие.

Я кивнул. Я ждал этого события, все-таки квартал не тюрьма, ну вернее тюрьма конечно, но с большей свободой действия. Там у меня будут возможности для проведения расследования.

— Но зачем вы рискуете?

Она помолчала, словно раздумывая, стоит ли говорить. Потом посмотрела мне прямо в глаза.

— Потому что я видела, как ты смотрел на мой шрам. Видела твои глаза. Я слишком хорошо знаю преступников, научилась считывать такое. Ты человек, попавший в переплет. А таких, как ты, здесь почти не осталось. Что-то в тебе есть, взгляд или движения… Есть настоящие звери, вроде Косого, есть те, кто смирился, а есть такие, как ты, — с горящим взором, стремящиеся к чему-то, у них есть цель, есть шанс. Может быть, я верю, что ты невиновен…

В этот момент я заметил, что в похлебке плавает кусок настоящего мяса. Не жилистая требуха, а добрый кусок вареной говядины. Таких привилегий у простых заключенных не было.

— Ешь, — сказала она. — Силы понадобятся.

Она уже повернулась, чтобы уйти, но остановилась и бросила через плечо:

— И еще. Косой и его шавки знают о переводе. Они хотят добраться до тебя до того, как тебя заберут. Будь осторожен. У тебя три дня. Или ты их, или они тебя.

Она ушла, и ее шаги затихли в конце коридора.

Я вернулся к нарам и сел, уставившись в миску. Мясо пахло наваристо, но аппетита не было.

— Слышал, что сказала добрая душа? — прошамкал Феофан. — Три дня. А Косой не будет ждать. Он захочет поквитаться за вчерашнее.

Я кивнул. В первый день здесь я пообещал Косому, что сломаю ему руку, если он еще раз подойдет ко мне. Он не поверил. Пришлось доказывать. Я вывернул ему локоть так, что хрустнуло, и он завыл, как собака. Охрана прибежала, растащила нас, и меня отправили в карцер. Но это было только начало.

— Я не собираюсь ждать три дня, — сказал я, поднимая голову. — Я сам пойду к нему. Сегодня.

Феофан поперхнулся похлебкой.

— Ты спятил, парень? Он же тебя в порошок сотрет, если не охрана. У него там десяток шавок.

— У меня же ты есть, — усмехнулся я. — И голова на плечах. Косой — зверь, но зверь тупой.

— А если охрана? Тебя же запрут в карцер до перевода.

— Таков план, — сказал я, поднимаясь. — Карцер отличное место, чтобы побыть в тишине. Там до меня не доберутся… Прогулка через час. Там и встретимся.

Феофан покачал головой, но спорить не стал.

***

Прогулочный двор «Серой ветки» представлял собой прямоугольник, вымощенный булыжником и окруженный высокой стеной с колючей проволокой поверху. Сверху, с вышки, за нами следил пулеметчик. Двор был разделен на три сектора, чтобы разные группировки не смешивались. Новичков и «нейтралов» выгоняли в средний сектор. По левую руку от нас гуляли «воры» и «медвежатники», по правую — «шестерки» Косого.

Я сразу заметил его. Он стоял у стены, привалившись плечом к камням, и перебинтованная рука висела на перевязи. Рядом с ним толпились его подручные — человек пять, не меньше, все с мутными глазами и накачанными кулаками. Они явно ждали меня.

Феофан держался чуть поодаль, делая вид, что разглядывает облака. Я медленно, не спеша, пошел по кругу, как будто просто разминался. Сердце колотилось где-то в горле, но я старался дышать ровно. Я знал, что если сейчас струшу, то все кончено. В этом мире, как и в моем прошлом, в тюрьме уважают только силу и смелость. Покажи слабину — и тебя сожрут.

Косой заметил меня. Его глаза сузились, он что-то сказал своим, и они начали медленно, вразвалочку, двигаться в мою сторону. Я продолжал идти, как ни в чем не бывало, но краем глаза следил за вышкой. Пулеметчик смотрел в другую сторону, на соседний сектор, где двое заключенных что-то не поделили и начали толкаться. Отлично.

Когда между нами осталось шагов пять, я остановился и поднял голову, глядя прямо в глаза Косому.

— Чего уставился? — прорычал он. — Думаешь, если в первый раз повезло, то и сегодня прокатит?

— Я не думаю, Косой, — спокойно ответил я. — Я знаю. Сегодня я сломаю тебе вторую руку. А потом, может быть, ногу. Чтобы ты запомнил, как связываться с теми, кто умнее тебя.

Он взревел и бросился на меня, забыв про перевязанную руку. Его подручные рванули следом. Именно этого я и ждал.

Я не стал отступать. Вместо этого я шагнул вперед, прямо навстречу Косому. В последний момент я пригнулся, пропуская его кулак над головой, и со всей силы врезал ему локтем в солнечное сплетение. Он выдохнул со свистом и согнулся пополам. Я схватил его за здоровую руку, рванул на себя и, используя инерцию его тела, швырнул его в первого из подбегающих подручных. Они свалились в кучу, как кегли.

Но остальные уже были здесь. Я успел уклониться от удара справа, пропустил тычок слева, но он пришелся по касательной. Кто-то схватил меня за ворот, я рванул голову назад, ударив нападавшего затылком в лицо. Хруст. Мужик позади взвыл.

Двор взорвался криками. Заключенные в соседних секторах заулюлюкали, подбадривая дерущихся. С вышки донесся свисток.