Клим Руднев – Маг красного знамени 5. Последняя битва (страница 4)

– Маша! – строго окликнул ее Иван.

Она замерла, виновато улыбнувшись.

– Прости, пап. Мы тестировали левитационный шар с новым рунным стабилизатором. Немного вышло из-под контроля.

Маша была единственным светлым пятном в этой сгущающейся тьме. Видя, как взрослые замыкаются в своих травмах, она инстинктивно взяла на себя роль сердца Академии. Она организовывала совместные игры для младших, помогала старшим с домашними заданиями, вытаскивала преподавателей на прогулки по саду. Она была живым напоминанием о том, за что они сражались. Она не давала им забыть, что Академия – это не просто военная база, а дом, полный детей. И ее присутствие было единственным, что еще удерживало Ивана от окончательного погружения в свою внутреннюю зиму. Он смягчился.

– Только осторожнее. И не в зале Совета. Здесь оборудование Степана может дать сбой от случайного магического импульса.

– Хорошо! – Она подмигнула ему и, легко отобрав сферу у мальчишек, выбежала обратно в коридор, увлекая их за собой. – Кто последний до столовой, тот моет посуду!

Их смех затих в отдалении, и тишина снова стала тяжелой и гнетущей. Они жили в этом хрупком равновесии уже три месяца. Дни были заполнены рутиной, похожей на ритуал, призванный отогнать хаос. Утром – общие тренировки под руководством Ивана, где он гонял учеников до седьмого пота, заставляя их плести щиты под градом тренировочных заклинаний. Днем – занятия. Степан читал лекции по теории межмировых аномалий, его объяснения были сухими, как пустынный ветер, но безупречно точными. Майя вела практические занятия по боевой магии, ее уроки были эффективными, но пугающе безжалостными. Она учила их не побеждать, а выживать, используя самые грязные приемы. Другие преподаватели старались поддерживать видимость нормальной жизни, преподавая историю магии, зельеварение, рунологию. Вечерами они собирались в столовой на ужин. И эти ужины были самым тяжелым испытанием. Все сидели за одним большим столом – Иван, Майя, Степан, Лука, Маша, – но почти не разговаривали. Каждый был погружен в свои мысли. Они передавали друг другу соль, желали приятного аппетита, но избегали смотреть в глаза. Они были вместе, но бесконечно одиноки, каждый в своей клетке из пережитого ужаса. Они не говорили о главном. О том, что будет дальше. О том, что они потеряли Ольгу Андреевну и Бориса Петровича. О том, что враг все еще там, за тонкой пеленой реальности, и он помнит их имена. Это молчание было громче любого крика. Эта тишина была бомбой с часовым механизмом. И сегодня она взорвалась.

– Есть, – раздался вдруг возбужденный, почти безумный голос Степана. Его голос сорвался, как у подростка.

Иван и Майя одновременно обернулись. Степан вскочил со своего кресла, опрокинув кружку с остывшим кофе. Жидкость растеклась по полу, но он этого даже не заметил. Его глаза дико блестели, указывая на один из мониторов. На черном экране, среди мириад точек статических помех, пульсировала одна-единственная, едва заметная зеленая точка.

– Я нашел! Я нашел! Невероятно… вероятность была одна на десять в семнадцатой степени… – бормотал он, его пальцы летали по клавиатуре, вызывая на экран новые окна с данными.

– Что ты нашел, Степан? – Иван подошел ближе, его сердце невольно забилось быстрее.

– Сигнал! Я запустил глубинный сканер на самой низкой частоте, в «сером шуме» междумирья. Это как пытаться услышать шепот в центре урагана. Думал, это бесполезно, погрешность будет слишком велика. Но вот он! – На главном экране появилась осциллограмма – слабая, прерывистая линия, похожая на кардиограмму умирающего. Под ней бежали столбцы цифр. – Это не просто шум. Это закодированное сообщение. Повторяющееся. Старый военный шифр. Его знают всего несколько человек.

Майя подошла с другой стороны. Ее лицо было напряженным, недоверчивым.

– Это может быть ловушка, Степа. Они могли получить доступ к памяти Бориса Петровича. Или Ольги Андреевны. Они могут использовать их знания против нас.

– Нет! – почти выкрикнул Степан, оборачиваясь к ней. В его глазах была отчаянная мольба. – Смотри! Сигнал слишком слабый. Если бы это была ловушка, они бы сделали его мощнее, чтобы мы точно клюнули. Они бы не стали прятать его так глубоко в помехах, на грани обнаружения. Это нелогично. И шифр… – он снова повернулся к экрану. – Он использует динамический ключ, основанный на дате рождения моей матери! Этого не мог знать никто, кроме меня и… и полковника Карцева. Я создал этот ключ для нашего личного, экстренного канала связи. Это он. Я уверен. Он жив.

Иван смотрел на пульсирующую точку. Надежда, которую он так долго и старательно давил в себе, болезненно уколола его в сердце. Борис Петрович. Ольга Андреевна. Они могли быть живы. Они могли звать на помощь. Эта мысль была одновременно и спасением, и проклятием. Он посмотрел на Майю. В ее глазах он увидел то же, что чувствовал сам – отчаянное желание поверить, борющееся с холодным, выстраданным опытом, который кричал, что чудес не бывает. Он посмотрел на Степана. В его взгляде была почти фанатичная уверенность. Для него это был не просто сигнал. Это был шанс. Шанс исправить все. Шанс доказать себе, что он не бесполезен. В зал Совета вошел Лука, привлеченный шумом. Он молча посмотрел на экран, и его лицо, обычно такое спокойное и отстраненное, стало серьезным. Он подошел ближе, закрыл глаза и протянул руку к монитору, не касаясь его.

– Там… есть что-то, – тихо произнес он. – Слабое эхо. Искаженное. Но… живое. Не созданное Предтечами. Оно другое.

Тишина в зале Совета иссякла. Начинался новый отсчет. И Иван понял, что ему снова придется делать выбор. Выбор между безопасностью своего дома, своих близких и подопечных, и призрачной надеждой спасти тех, кого он считал потерянными. И какой бы выбор он ни сделал, он будет стоить очень дорого. Пульсирующая зеленая точка на экране была не просто сигналом. Это было эхо из прошлого, которое грозило разрушить их хрупкое, выстраданное настоящее.

Глава 5. Призрак надежды

Зеленая точка на мониторе Степана пульсировала, как слабое, но упрямое сердце в груди мертвеца. Она стала центром их вселенной, точкой притяжения всех страхов, надежд и затаенной боли. На следующий день зал Совета превратился в зал военного трибунала, где на скамье подсудимых была их собственная надежда.

Степан не спал всю ночь. Его глаза покраснели и запали, под ними пролегли темные тени, но горели они лихорадочным, почти безумным огнем. Он распечатал десятки листов с расчетами, графиками и спектральным анализом сигнала, разложив их на большом столе, как генерал, планирующий наступление.

– Это он. Я не просто уверен, я доказал это, – начал он, едва дождавшись, когда все соберутся. Его голос был резким, срывался от волнения. – Смотрите. Модуляция сигнала. Она нестабильна. Затухает, потом снова усиливается. Это характерно для источника питания, работающего на последнем издыхании, а не для мощного передатчика-приманки. И вот. – Он ткнул пальцем в сложный график. – Я выделил фоновый шум. Его производят не Предтечи. Он имеет четкую, «цифровую» структуру. Этот – хаотичный, «органический». Это эхо умирающих миров. Он находится в Пустоте, а не в их секторе. Это не может быть ловушкой!

Он говорил быстро, страстно, заваливая их терминами и цифрами. Но за всей этой наукой Иван видел нечто иное. Он видел отчаянное желание Степана искупить свою вину. Вину за то, что он не смог спасти его из клиники раньше. Вину за то, что он оказался бессилен перед лицом иррационального ужаса. Степан жаждал вернуть этот долг, доказать самому себе, что он все еще на что-то способен.

– Достаточно, – раздался холодный, как сталь Обсидианового меча, голос Майи. Она стояла, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Ее поза была воплощением скепсиса. – Твои расчеты могут быть безупречны, Степа. Но ты мыслишь как ученый. А они – как охотники. Что делает хороший охотник? Он не ставит капкан на видном месте. Он маскирует его под что-то безопасное. Под раненого зверя. Под потерявшегося детеныша.

Она оттолкнулась от стены и медленно подошла к столу. Она не смотрела на графики. Она смотрела прямо в глаза Степе.

– Они знают нас. Они изучали Ивана годами. Они видели нас в бою. Они знают, что для нас значат наши друзья. Они знают, что мы ищем Ольгу Андреевну и Бориса Петровича. Это наша главная уязвимость. И они ударят именно по ней. Этот «слабый сигнал», эта «секретная частота» – это самая очевидная и самая гениальная приманка, которую только можно придумать. Они хотят, чтобы мы поверили, что это не ловушка. И как только мы сделаем шаг, капкан захлопнется.

– Ты не права! – взорвался Степан. – Ты просто… ты боишься! Ты готова списать со счетов живых людей, лишь бы не рисковать!

– Я не боюсь, Степан, я думаю, – отрезала Майя, и в ее голосе прозвенел лед. – Я взвешиваю риски. И риск потерять все, что у нас осталось – Академию, учеников, друг друга – ради призрачного шанса, основанного на твоих догадках, слишком велик. Мы не можем себе этого позволить.

– Это не догадки! Это факты!

– Это интерпретация фактов! Ты хочешь, чтобы это был полковник Карцев, и поэтому видишь только то, что подтверждает твою теорию!

Их спор становился все громче, превращаясь в перепалку двух противоположных мировоззрений – отчаянной веры и холодной, выстраданной логики. Иван молча слушал, и его сердце разрывалось на части. Он понимал их обоих. Он сам хотел верить Степану. Каждая частичка его души кричала о том, что нужно идти, спасать, делать хоть что-то. Но разум, его новый, холодный, покрытый шрамами разум, соглашался с Майей. Риск был чудовищен.